— Ну что ж, Люд, с завтрашнего дня живём по-новому.
— Это как? — она повернулась от плиты, не сразу поняв.
— Твоя зарплата теперь общая. А моя — личная.
Он сказал это спокойно, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Стоял у окна, пил чай из кружки с треснутой ручкой и щурился на серое февральское небо.
— Повтори? — тихо попросила Людмила.
— Я говорю, нечего делить, всё должно быть правильно. Мы семья. Твоя зарплата идёт в общие расходы, коммуналка, еда. А мои — это мои. Мужские. Я же не требую отчёта, куда ты свои тратишь.
— Но ты только что сказал, что мои — в общие.
— Ну и что? Ты и так почти всё несёшь домой, чего тебе жалко?
Она замолчала. В кастрюле медленно остывал борщ — тот самый, в котором он только вчера придирчиво ковырялся, бурча, что «мяса мало».
Людмила отвернулась и сделала вид, что ей всё равно. Но ком в горле стоял тяжёлый.
— Пора взрослеть, Люд, — добавил он. — Я мужчина, я решаю, как правильно.
Где-то за стеной включили телевизор, пропищала реклама про акции в супермаркете. Сквозняк дребезжал форточкой.
— Ты ведь раньше не говорил так, — она старалась, чтобы голос не дрожал.
— Так раньше и времена были другие.
Он ушёл в комнату, громко захлопнув дверь.
Дом был старый, слышно, как ходят соседи. Скрип половиц будто сопровождал каждый её шаг, и в этом скрипе было что-то похожее на вопрос: «Ты и это стерпишь?»
С утра Людмила пошла в магазин — не потому, что хотелось, а потому, что надо. Молоко, хлеб, картошка… Цены опять выросли, а он купил себе новый аккумулятор для машины, и ещё — какие-то наушники за полторы тысячи «по скидке».
На кассе она достала мятый конверт с зарплатой — мелкие купюры, сложенные аккуратно. Стояла сзади женщина, у которой в корзине всего три булки хлеба и банка консерв. Людмиле стало стыдно, что у неё целая тележка.
«Что-то не так в этой семье», подумала она.
Вечером пришёл он. С запахом табака, нервный.
— Мама заходила?
— Заходила. Суп приносила.
— Правильно. Она переживает, что ты опять на лекарства много тратишь.
— Я? На лекарства? — Людмила усмехнулась. — За неделю одно сердечное взяла, триста рублей.
— Вот именно. Мама говорит, ты зря разбрасываешься.
Она выпрямилась. Душно стало.
— Может, мама будет и дальше решать, сколько мне тратить?
— Не говори глупостей. Она просто хочет помочь.
Людмила подошла к подоконнику, посмотрела на заснеженный двор. На ветках бельё, забытой кем-то соседкой, заиндевело коркой.
— Помочь... — повторила она тихо. — А может, хватит уже помогать?
Он пожал плечами.
— Тебе бы ей сказать спасибо хоть раз. Она — единственная, кто за нас переживает.
Переживает?
Той же, кто вчера упрекнул её в том, что «тишины в доме нет, телевизор орёт, ты мужа раздражаешь»?
Конфликты становились рутиной. Всё чаще он вставал не попрощавшись. Всё чаще считалось, что если Людмила молчит, значит, согласна.
— Я сходил с мамой в магазин, — сказал он как-то вечером. — Она предложила, чтобы часть твоей зарплаты мы на общий счёт откладывали, а остальное я распределю. Так надёжнее.
— Не обсуждал бы ты мою зарплату с мамой.
— Люд, не начинай. Ты не умеешь распоряжаться. У тебя то внучке подарок, то платье себе, то подруге займы.
Она вытерла руки о полотенце, долго молчала.
— А ты умеешь, значит?
— Конечно. Мама говорит, мужчин деньгами искушать нельзя.
Она улыбнулась — криво, больно.
— Значит, теперь и про искушение поговорили. Что дальше, скажешь, что мне дома сидеть пора?
— А что, это мысль. Дом пустует, толку от твоей работы никакого. Всё равно тратишь больше, чем приносишь.
На работе Людмила сидела тише воды. Коллеги переговаривались, кто-то обсуждал отпуск. Она молча печатала отчёт, чувствуя усталость не физическую — сердцем.
Дом стал чужим. В холодильнике — его колбаса, её каши. На полке в ванной — его пена для бритья, а её крем убран в шкафчик, «чтобы не загромождал».
Свекровь теперь появлялась без звонка. Входила как хозяйка, осматривала полки, вытаскивала мусорное ведро.
— Ты хоть тряпкой чаще проходи, Людочка. Запах стоит… непорядок. А то сынок после работы устает, а тут грязь.
Людмила слушала молча. Казалось, что воздух стал гуще.
Однажды утром он снова сказал, будто между делом:
— Я снял с твоей карты пару тысяч. На бензин.
— Почему не с твоей?
— У меня свои цели, ты не поймёшь.
Она выдохнула.
— Саша, ты вообще понимаешь, что мы семья?
— Именно. А в семье кто-то должен быть главным.
С того разговора она перестала звать его ужинать. Варила себе, ела молча. Он раздражённо ходил из комнаты в кухню, хлопая дверцами.
— Ты что, со мной теперь разговаривать только по счёту будешь? — говорил он.
— Я просто устала.
Он фыркал.
— От кого? От меня? Да я всё на тебе держу.
И именно в ту ночь она решила: хватит.
На следующий день, когда он ушёл на работу, Людмила собрала пакеты — его вещи. Сложила аккуратно, не со злобой. Лежали на диване, пока не пришёл он.
Он замер в дверях.
— Это что?
— Твои вещи.
— Шутишь?
— Нет. Сначала решила уйти я, но знаешь, пусть будет наоборот. Мне здесь дом достался по наследству. А ты пришёл уже потом.
Он смотрел так, будто впервые увидел в ней человека.
— Ты сошла с ума.
— Может быть.
Он собирал вещи медленно, дёргано.
— Ты сама жила всю жизнь ради нас. А теперь думаешь, что без меня лучше?
— Не думаю. Знаю.
Когда дверь за ним закрылась, тишина показалась оглушающей.
Прошла неделя. Людмила впервые за долгое время выспалась. Поставила чайник, достала записную книжку — решила пересчитать расходы, разобраться, что к чему.
В шкафу — старые бумаги. Чеки, квитанции, что-то со штампами. Между ними — конверт. Не знакомый. Без обратного адреса.
«На имя Александра Громова», — значилось в углу.
Она уже хотела отложить, но конверт был приоткрыт. Внутри — копия договора. Сердце ёкнуло. Её подпись. Только не в её почерке.
Подпись стояла рядом с её паспортными данными.
И ниже — строчка: «Согласие супруги на оформление кредита».
Сумма: 1 250 000 рублей.
Дата — месяц назад.
Людмила читала и не верила глазам.
Как?
Когда?
Он что — оформил...
В конверте лежала ещё одна бумага — банковское уведомление. В графе «контактное лицо» значилось:
Она уронила конверт на стол.
Пошла к окну. Там по стеклу текли мокрые полосы — слякоть сменила ночной снег.
К горлу подкатил ком.
— Этого не может быть... — прошептала она, держась за спинку стула. — Мы совершили страшную ошибку...