Егор, приподнявшись на локте, смотрел вслед уходящей по узкой тропке Василисе.
Ладная она девка, крепкая, всё при ней, от матери взяла красоту, от отца – упрямую стать несгибаемого деревца. За это и понравилась она Егорушке.
Глаза – огонь, губы – что медовая малина, руки – нежные, талия – ивовый пруточек, две ладони грузного, заматеревшего Егора могли без труда обхватить тонкий стан девчонки. А какие слова жаркие да сладкие она ему шепчет… Словно ведунья, манит его за собой, дурманит, пьянит, заставляя закрывать глаза и падать в сон-траву без оглядки, без чувства времени…
Красавица Василиса с другими востра на язык, а с Егором покладиста и ласкова. Слова поперек не скажет, стелется ласковой кошкой, ластится. Только иногда чуть дразнит, заставляя ревновать и пылать горячее сердце Егора. Тогда он, сжав кулаки до белесых костяшек, до хруста в суставах, готов ударить ее, заставить замолчать, увести в царство теней, где она все равно будет только его, и уж тогда навечно.
Но Василиса знает, когда нужно остановиться. Подразнив всласть мужика, она тут же кается, падает к нему на грудь, трепещет вся, быстро-быстро колотится ее хитрое сердце. Егор замахнется тогда ручищей, да так и опускает бессильно, а губы уже ищут ее лицо, как рот младенца материнскую грудь…
Егор работает в артели. Вот уже который год он валит и валит лес, сшибая наземь толстые, растопырчатые ели. Те зелеными треугольниками торчат везде, куда не кинешь глаз, нехотя расступаясь лишь у полей, что настырные люди отвоевали у изумрудно–бирюзового, с проседью редких берез, леса.
В вечном тумане, дымящимся над высокими деревьями, видны лучи восходящего солнца. Оно играет клубами пара, источаемого прелой землей, сплетает из лучей косы и бросает их, точно стрелы, в глаза довольному Егору.
А Василиса спешит домой. Сейчас она взбежит босыми, порозовевшими от холодной росы ножками по пригорку, тихонько отворит калиточку, шикнет на заворчавшего в будке пса и метнется к своему окошку. Нужно спешить, уже колышется шторка в комнате родителей, мычит в стойле рыжебокая Луша, заголосил петух. Но никто не заметил Васильку, юркнувшую в свое распахнутое с ночи окошко. Она сейчас чуть-чуть вздремнет, а потом, причесав у зеркала свои косы, выйдет, как ни в чем не бывало, во двор помогать матери. Только глаза ее, с поволокой, мечтательно блестящие, выдадут девичий секрет…
— Василя, дочка! — Евдокия тихо позвала девушку к себе. — Помоги мне Лушу подоить. Руки не гнутся, хоть плачь. Вишь, как распухли. Проклятая эта зараза, навалилась, никак не отпускает. Надо будет к бабкам сходить, мож чего посоветуют!
— Да что они там тебе посоветуют?! Травки свои, муравки. Прошлый век это, мама. Надо к врачу, лекарства чтобы назначил, чтоб по-научному! Вот Егор рассказывал…
Но тут девчонка закусила губу, поймав на себе внимательный взгляд матери, послушно взяла из ее рук ведра, погладила по огромной голове беспокойную Лушу и уселась на приступку.
Молоко шло туго, Луша мычала и стегала хвостом, отпихивая ведро.
— Ну что ты, девочка? Что мечешься? Плохо тебе? А что плохо? Ты нам бы молока дала, а я тебя еще разок на лужок отведу, а? И сама пойду, а там ведь и до артели недалеко, слышишь, Луша? — шепчет Василиса.
— Вась, а Вась, – встала рядом с дочкой Евдокия, — а ты мне тут дел не наворотила еще, а? Ты смотри, себя соблюдай! Егор этот личность темная, страшный он какой-то, злые у него глазенки, как у чёрта, ей-богу! Ты не гляди, что он такой статный, знаю, нравится тебе… Но гнилой это человек. И родня у него такая была.
— Мама! Мама. хватит! — Обернулась Василиса, Луша дернулась и полоснула девушку хвостом по щеке. — Ай, да что же это такое!
На глазах девчонки выступили слезы.
— Сколько мне еще у тебя спрашиваться, мама? Сколько под твоим взглядом голову прятать? Я взрослая, сама решу, с кем и как мне жить. Хороший Егор, плохой Егор, нравится он тебе или нет, а я, если захочу, всё равно с ним буду. Не люб он тебе, так и не надо. Уедем, живите с отцом одни.
— Что ж ты такое говоришь, дочка? Зачем кричишь на меня?
Евдокия подошла к Василисе совсем близко, наклонилась и уставилась в полусонные глаза её.
— Ах, ты разгуляй-девка! Ах, не уберегла себя! — Евдокия размахнулась и опустила тяжелую, с распухшими пальцами руку на щеку дочери. — Да как совести хватило?! Как теперь отцу в глаза посмотришь, как на люди пойдешь?
— А что такое, мама? На мне теперь клеймо? Не того сорту я теперь? Глупо, мама! Ты думаешь, не знаю я, что ты уж беременная замуж за отца выходила? Что живот еле скрыли оборками, что сидела ты зеленая–презелёная, потому что мутило от всего? Знаю, потому ты мне уж не указывай, как жить, поумнее тебя буду. У нас с Егором всё по-настоящему, хочешь ты того или нет! — Василиса вскочила, сунула в руки Евдокии наполненное лишь до половины молоком ведро и, набросила на свою голову платок и убежала прочь со двора.
— Вернись, девка! Куда бежишь?! От себя если только…
Евдокия устало присела на лавку у крыльца. Луша виновато топталась чуть в стороне, пощипывая губами редкую травку, что росла во дворе.
— Ну, а ты что? Молоко где, убогая? — женщина погрозила корове кулаком. — Смотри, скажу Тимоше, сделает из тебя котлеты!
— Дунь, ты чего? – во двор вошел Тимофей, отец Василисы. — Девка наша как ошпаренная куда-то побежала, ты тут кулаками размахиваешь. Стряслось что?
Евдокия только обреченно махнула рукой.
— Да Егор этот Васильке нашей совсем разум затуманил. Боюсь, как бы беды не вышло. Не хочу я его в своем доме видеть, да и в его доме ноги моей не будет. Бабник он, охломон и бабник, а Василиса этого впритык не видит. Сколько у него уже таких как она, было? Десять? Пятнадцать? Тьфу, противно! — она сплюнула в пыль у своих ног. — Наша только очередная, а верит, что единственная…
Тимофей хмуро слушал жену, насупив кустистые, словно две черные гусеницы, сидящие на его лице, брови.
— Ты вот что, Дунька… Ну, чего ты ревешь уже?! Не случилось ведь еще ничего! Погоди, я поговорю с ней. А Егор… Парень он рукастый, ловкий, только уж больно любвеобильный, это ты права… Перебесится, станет хорошим женихом, вот увидишь! — Тимофей сел рядом с женой и, убрав с ее лица упавшую прядку волос, обнял. — Авось обойдется…
— Ты бы поговорил с председателем, а? — прошептала женщина. — Может его далеко куда можно отправить? Учиться пусть едет, в город что ли…
— Так сейчас Геннадий Львович и согласится свою кровиночку от сердца оторвать, ага… Нет, он его в свои преемники будет готовить, вот увидишь. Повзрослеет малость Егорка, и станет нас тут всех строить, попомни мои слова… А с дочкой я все же поговорю, ты не переживай. Поесть дай, а, что-то живот аж крутит, как проголодался!
Евдокия тут же вскочила, кивая, суетливо вытерла руки о фартук и поспешила в избу. Может, и правда, обойдется всё? Хоть бы обошлось…
За дневными заботами пролетел день, разрезанный ласточкиным двоеконечным хвостом. Разговор с матерью, звонкая пощечина, жгучий след от удара коровьего хвоста — всё это осталось на одной стороне реки времени, а на другой — мечты о встрече с Егорушкой, уверенность, что он самый лучший парень на всем белом свете, сладкое, щемящее чувство в животе от воспоминаний о горячей безлунной ночи, что стала свидетельницей их с Егором любви…
… — Слыхали? — как обычно отрывисто и недоговаривая, бросила жующим хлеб женщинам Ульяна.
— Чего слыхали? Мож, и слыхали, да только не знаем. Договаривай! — женщины перестали жевать и уставились на сплетницу.
— Дык Егор этот сегодня докторицу новую из района приволок. Я иду по улице нашей, курей своих собираю, они опять разбежались. Мишка, так его разэтак, калитку не закрыл, вот и побегнули мои кралечки…
— Ну ни томи! Вот что у тебя за манера, начнешь об одном, а дальше, как будто мешанина какая! Что там с докторицей? — шикнула на Ульяну рослая, мягкая Валентина.
— Ну вот, я и говорю, курей собираю, а они едут. На телеге, всё чин чинарем. Он, Егор-то, ее разговорами развлекает. Слышу, про космос чтой-то, про ночи наши, про коромысло радуги, что над рекой бывает в августе… Ладно так плетет, а докторица уши развесила, глазами хлопает, чемоданчик даже выронила. Так Егор спрыгнул, поднял и со мной поздоровался.
Василиса тоже была тут и слышала рассказ тети Ульяны.
— Не может быть! Вы, как обычно, приукрашиваете. Просто довез работницу до ее места назначения, ну, развлек беседой. А вы уж навоображали!
Женщины стали перемигиваться, подталкивать друг друга под локти, хихикать.
— А ты что, Васька, к нему в адвокаты теперь записалась? Доверенное лицо?
Девушка покраснела, сжав кулаки.
— А что с того, если и так? Вы языками чесать первые, слухи все, сплетни соберете, и вперед по деревне разносить. Людям кости перемываете, своих забот не хватает? Вы, Ульяна Игоревна, вот о своей дочке бы попереживали! Спросили бы у нее, что так округлилась бабёнка, не ждет ли кого? А то уж четвёртый десяток пошёл, а она неприкаянная, за вашу юбку держится. Задумались? Вот и ладно!
Ульяна смутилась, стала скользить взглядом по лицам товарок, ища поддержки.
— Не гневи нас, Васька! — промолвила наконец одна из работниц, кривобокая Настасья. — Я смотрю, мать тебя уж сегодня приложила, корова добавила, а от меня лично третью порцию получишь, за неуважение старших.
Настасья уже встала, чтобы воплотить в жизнь задуманное, но Василиса тут же сорвалась с места и пустилась бегом по дороге, в деревню, поглядеть на приезжую фифу.
— Ой, смотри, как улепетывает! Как пятки сверкают у неё! — прыснули женщины. — Как зайчонок поскакала!
— А ведь ни к добру это всё, девоньки! — Ульяна покачала головой. — Любит она его, Егора. Летит как мотылек, а он ей крылышки раз! — тут говорившая резко взмахнула рукой и точно нож опустила вниз. — И отсечет! Жалко…
…— Вы ко мне? — раздался из-за ширмы звонкий женский голос. — Прием еще не начался, я не готова. Зайдите через час, прошу вас!
— А мне горит! — вскинулась Василиса. — Приехали работать, а сами прячетесь! Всё расскажу председателю, в район напишу, откуда вас там прислали, чтобы забирали обратно, доучивать! Вот!
И топнула ногой, припечатав свои угрозы.
Из-за белой, чуть просвечивающей ширмы высунулась бесстыдно кудрявая, огненно-рыжая, словно макушка дьяволенка, голова, зыркнула на посетительницу, напряженно сжав губы в тонкую струнку, погудела, набрав за щеки воздуху, всунулась обратно, а потом вышла уже целиком, с пухленьким, покатым телом и чуть рыхлыми, томными руками. Белый халатик застегнут на все пуговицы, из-под него торчит платье в мелкие капельки, на ногах туфельки с металлической пряжкой.
— Раз горит, то я вас выслушаю. Но имейте в виду, «район» знает, что сегодня неприёмный день, председатель в курсе, что мне нужно всё подготовить, да и вообще, обратно меня не возьмут, доучиваться буду здесь. Так что вас беспокоит? Фамилия? Начнем с общего осмотра. Раздевайтесь, за ширму заходим! Что со стулом у вас, как со сном? Отчего такая краснота глаз? Не высыпаетесь? Пьете? Что с питанием? Фамилию назовите, я же просила!
Василиса аж опешила от такого напора. Вопросы сыпались на нее градом, успевай только кивать да выполнять требования новой санитарной работницы.
— Денисова я. Меня ничего не беспокоит. Я… Я…
Рыжая подняла на пациентку свои чуть раскосые, приподнятые с кончиков глаза и усмехнулась.
— Ну и?
— Я по поводу матери! — буркнула Васька, комкая, как маленькая, кончик фартука. — Мать у меня суставами мучается. Руки с ночи пухнут, согнуть не может. А нам без рук никуда, гибель у нас без рук, не то, что у тебя, белый халатик!..
— Руки, говорите? Денисова? Пухнут? А мы в белом халатике? — эхом повторила врач. — Я поняла. Пусть приходит завтра с утра, посмотрим, что там и как. А зовут меня Романенко Елена Николаевна. Приходи ко мне лечиться сам, приводи друга. Хи–хи! Теперь я с вами, Денисова, и этот факт не отменить. Мать вашу жду завтра. А вы запомните на будущее — без разрешения не входить, режим не нарушать и… И надо вам как–то отдыхать. Глаза красные, нехороший знак!
Василиса только усмехнулась и, не попрощавшись, выскочила из медпункта на улицу.
— Ишь, ты! Нахалка какая! И слова не дает вставить! А ведь ненамного старше меня! – злилась Васька. — Рыжая городская цаца! Только попробуй Егора к себе переманить! Только решись, мигом от кудряшек пеньки останутся!..
… — Мама! — Василиса пришла домой под вечер, уставшая и злая. — Завтра к десяти зайди в медпункт. Новый врач приехала, требует тебя. Будет суставы смотреть.
— Чего? Да некогда мне суставы показывать! Я вот тут себе травки заварила, прикладывать примочки буду, говорят, помогает. Завтра много работы, так еще вечером собрание. Не пойду в медпункт.
— Я сказала, что тебя вызвали! — тихо повторила Василиса. — Значит, ты у них на подозрении, надо обследовать тебя! А то скоро вообще никаких дел у тебя не будет, окостенеешь вся, будешь на лавке валяться!
Евдокия присмирела, пожала плечами и задумчиво кивнула:
— А мож и правда сходить? За спрос денег не берут, тем более сам доктор звал… А кто доктор теперь, каков на вид? Ты его видела?
— Видела. Толстая рыжая молодка, да в ее халат три таких, как я, влезет. Вот! Романенко Елена Николаевна звать.
— Да? Ну, поглядим завтра… Говорят, рыжие, они с потусторонней силой знаются, надо бы поосторожнее!
— Мама! — закатила глаза Василиса. — Какая чушь! А еще современная женщина, телевизор по вечерам смотрите!..
— Ладно, молчу, Васька, молчу. Я лягу пораньше сегодня, голова болит, словно кол вгоняют. Ты отца тогда дождись, покорми.
— Хорошо. Иди, отдыхай. Не забудь, завтра к десяти.
Ждать папу Василисе было совершенно неудобно! Скоро стукнет в стекло камешек, возвестив о приходе Егора. Девушка тихонько распахнет створки окна, выскочит, а Егор уже подставил свои руки, уже ловит ее внизу. Они убегут подальше от любопытных глаз, скроются в тишине пахнущего терпкой смолой ельника. Только звезды будут мерцать где-то высоко-высоко, подпираемые верхушками деревьев…
Василиса, нервно поглядывая на часы, ходила по своей комнатке.
Егора всё не было, на севере загрохотало, на деревню шла гроза…
— Не придет? Неужели не придет? Самой пойти? Но отец еще не вернулся, хватится… Ух, как надоело это всё! Поскорее бы Егорушка замуж взял! Ведь обещал, шептал что-то такое!.. А тетка Ульяна, злыдня, нарочно меня дразнит, чепуху молотит, почем зря. А как про свою дочурку услышала, присмирела, так ей и надо!..
… Отец, мокрый, со стекающей струйками водой, ввалился в избу уже ночью. Василиса, задремавшая, было, у окошка, вскочила.
— Что ты, дочка! Иди спать, милая! Иди! Ждала меня, Василечек ты мой! Спасибо, а я под дождь попал… Вымок…
— Мать велела покормить тебя. Я жду, тебя всё нет и нет.
— Да мы с мужиками думали в амбаре дождь переждать, а он всё не заканчивается… И время потеряли, и сухими не пришли. Вот ведь какая незадача… Что мать?
— Спит. Завтра пойдет к новому врачу. Приехала тут одна, кудрявая такая…
Василиса нарочито презрительно рассказала, как ходила в медпункт, как с ней разговаривала Елена. А отец, чуть отвернувшись, поджимал губы. Он тоже видел нового доктора в одной телеге с Егором, слышал, как парень квохтал, выпятив грудь перед очередной красавицей, как важничал и хвастался, а женщина кивала, увлеченно слушая своего нового знакомого…
— Знаешь, дочка, ты посерьезнее будь. Ты с парнями поосторожнее, ветреные все сейчас, вас, девок, вокруг много, а их, купцов значит, мало, они по вам, как по рынку, ходить готовы, выбирать… А вы не позволяйте, вы себя соблюдайте, чтобы потом стыдно не было!
— Это ты к чему? – пожала плечами Василиса. — Не понимаю, зачем мне всё это слушать! Спокойной ночи, папа. Извини, устала я…
Отец кивнул, пожелал добрых снов и перекрестил дочь…
… — Эй! – услышала за дверью мужской голос Елена Николаевна. — Открывай, приезжая! Гроза вон какая, растаю сейчас!
Лена быстро собрала распущенные, было, по плечам волосы в тугой хвост, накинула на плечи платок и распахнула дверь.
— Кто здесь? Кто? — щурясь, спросила она.
На крыльце стоял Егор. В руках мешок, куртка насквозь мокрая, в сапогах вода хлюпает.
— Что вам нужно, Егор? Поздно уже, я устала! Завтра рано вставать мне!
— Всем рано вставать. Брось, Лена, я тебе тут гостинцев принес, ну, отметить, так сказать, приезд!
И, не дожидаясь приглашения, Егор вошел в избу, положил мешок на пол, стянул с себя сапоги, сбросил куртку и, поигрывая мускулами под рубахой, стал вынимать гостинцы.
— Вот хлеб, попробуй, наш — на деревне самый вкусный. Вот сало, огурчики тут соленые, капусточка. Вот пирог, мать у меня печет с вишней, закачаешься. А это курник. Ты чаю что ли поставь, вымок я, зуб на зуб не попадает!
Лена стояла чуть в стороне и наблюдала, как мужчина, победно улыбаясь, выставив колесом грудь и стреляя глазами, уже снял с крючка полотенце, уже вытирает им волосы, лицо, раскладывает на столе угощения.
— А я вас не приглашала! — вдруг сказала она. — За еду спасибо, но вам, мне кажется, уже пора.
Егор застыл с ножом, занесенным над караваем хлеба, потом помотал головой, то ли скидывая на пол капли с волос, то ли отрицая то, что его выставляют за дверь.
— А еще я попрошу вас, Егор, обращаться ко мне на «вы»! Так будет правильно!
— Ох, Ленка! — отмахнулся парень. — Ты погляди, сколько всего вкусного. На улице гроза, всем чертям мясорубка, а у нас с тобой пир горой! Ну не гунди, наливай вот по стопочке, за знакомство! Чего смотришь?! У нас не принято долго рассусоливать, о погодах я уже поговорил, о здоровье с врачом не хочу, давай, значит, о любви. Иди за стол, Елена Николаевна! Избу тебе дали хорошую, завтра приду, забор поправлю. За знакомство!
Он опрокинул в рот стопку, налил вторую, закусил хрусткими, крепенькими огурчиками и, раскрасневшись, повеселел.
— Егор Геннадьевич! Мне очень неудобно вас просить… Но уйдите, пожалуйста! Вы, мне кажется, не поняли, я не хотела бы переводить наше знакомство в нечто большее! Тем более, что сегодня ко мне уже прибегала некто Василиса Денисова. Она, мне кажется, вам хорошо знакома…
— Васька? Ну, знакома, что с того? Я тут при чем? Да ты подумала, что мы… Что я с ней?.. Фу! Ну, насмешила! Это у меня так, увлечение! А ты… — он сделал несколько шагов по направлению к Лене. — Ты другая, ты, вот прямо чувствую я, что нужна мне! И волосы твои, и глаза, и то, как ты забавно потираешь кончик носа, когда нервничаешь, и всё вообще…
Тут он раскинул руки, томно глядя на молодую женщину.
— Егор, я думаю, вы просто пьяны и мелете вздор. Я сейчас позову Геннадия Львовича, вашего председателя, тогда вам уж точно придется уйти!
Егор только рассмеялся. Он хохотал громко, заливисто, вытирая слезы и приседая.
— Председатель – мой папка! Зови, пусть с невесткой познакомится! Ой, не могу!.. Ладно, — вдруг посерьезнел гость. — Раз у нас все серьезно будет, то я уйду. Как скажешь, сделаю. Только вот сейчас… Сейчас…
Он сделал вид, что надевает сапоги, а потом резко выпрямился, схватил Лену и резко притянул ее к себе. Медвежьи лапы надежно держали девушку… Та вырывалась, а потом замерла… Так ее еще не целовали. Это было что–то новое, тайное, сильное и властное, захотелось подчиниться, потерять голову и лететь куда-то то ли вверх, то ли вниз, не разбирая дороги…
— Ладно, пойду! – наконец, отстранился Егор. — Спокойной ночи, рыжик!
И захлопнул за собой дверь, как будто и не было ничего сейчас. А Лена растерянно смотрела в окно, хотя там была лишь черная завеса хлестающего дождя, иногда вспарываемая яркими серебристыми изломами молний…
На следующее утро, как и было говорено, Денисова пришла к медпункту. Тихо постучалась и, услышав, что разрешили, вошла внутрь.
— Здравствуйте, Евдокия Семеновна! Вы заходите, вот сюда садитесь!
Елена Николаевна указала на стул и стала перебирать какие-то бумажки.
— Суетная какая-то! — подумалось Дуне. — Молодая, неопытная. Да что она может…
— Я, понимаете, вот по какому делу! – Евдокия положила скрюченные руки на стол. — Мне работать надо, а руки не могут. Ноют, ломит их, как будто выкручивает кто…
Лена делала вид, что слушает пациентку, а сама вспоминала, как утром нашла у двери огромный букет ромашек, как искала вазу, не нашла, и пришлось поставить цветы в ведро… Как Егор вчера поцеловал ее…
— Так что скажете? Я примочки делаю, полегче становится, а потом опять…
Елена моргнула, мельком оглядела кисти рук Евдокии и выписала рецепт.
— Это мазь. Получше ваших примочек будет. Но только пока лечитесь, руками ничего не делайте. Надо дать болезни успокоиться, а там…
— Да ты что, блаженная что ли? — всплеснула руками Дуня. — Работать, говорю, надо. А ты «ничего не делать». Не слушала меня? Голова другим занята?
Соседки уже растрепали, что вечером к докторше приходил Егор, что сидел долго, потом ушел, а докторша сразу свет погасила…
— А я говорю вам, если хотите выздороветь, надо покой. И мазь. С рецептом в район надо съездить, там в аптеке выдадут. Сможете?
— Да как же не смочь! У меня ж дочь есть, а у неё друг, Егор. Знаете? Ну, как вам не знать… Он и сгоняет… Наверное…
Евдокия говорила, а сама следила за выражением лица врача.
«Дрогнула! Знает, кто такой Егорка, знает, что он за Василисой ухаживал. Всё она знает!» — подумала Дуня.
— Ну… Да, вот Егора Геннадьевича и попросите. Так будет правильно! Больничный вам давать?
— Нет, — покачала головой Евдокия и, наклонившись, прошептала:
— Ты бы Егора близко не подпускала, а? Он у нас такой… Легкомысленный, вот какой. Ты у него не первая и не последняя, а еще скажу тебе, что и не единственная на данный момент. Он у нас многозадачный паренек. Смекаешь, о чем я?
Елена не стала отвечать. Смекнула, конечно! О дочери своей эта женщина печется. А Василиса, Егор же сам сказал, ему и не очень–то нужна… А ее семье Егор, видимо, нужен…
— Я думаю, прием окончен! – встав, сказала Лена. — Через две недели опять приходите, посмотрим на динамику.
— Да? Ну, давай посмотрим. До свидания, милое создание!
Пациентка вышла, а Лена упрямо сложила на груди руки.
— Никто никогда не станет указывать мне, как и с кем быть! Тем более чужие люди! Егора я так просто не отпущу. Клин клином вышибают, а старые отношения, разбитые, грустные, выметают поганой метлой. Егор красив, хорошо ухаживает, так что надо на него хомут и в стойло. Поможет забыть прошлое…
В городе у Лены уже была одна любовь. Он галантный и интересный, она — нежная и наивная. А потом расстались, тихо и просто разошлись, поняв, что слишком разные. А с Егором всё горело внутри, тут не обойдешься «тихо и просто», тут пожар. И тушить его не хочется…
Сначала деревня только невнятно гудела, словно заспанный улей, наблюдая ,как Егорка шастает по вечерам, словно вор, к новому доктору, а потом дошли гадкие слухи и до Василисы.
— Егор! Егорушка! – позвала девчонка мужчину, прибежав в артель как будто передать поручение председателя. — Ты напомни всем, сегодня собрание! Геннадий Львович просил…
— А, ты, Васька! Привет. Помним мы, бригадир раз двести напоминал. И ты ради этого сюда прибежала? — усмехнулся Егор, хитро поглядывая на друзей.
— К тебе прибежала! — нарочито громко ответила Василиса. — Что-то пропал совсем, папа о тебе спрашивал…
— Пропал… Работы много, сама видишь. Отцу привет, но зайти нет времени. Пусть, если нужно, сам приходит, дорогу знает!
— Егор, мы можем отойти?
Молодые люди зашли за сваленные друг на друга ветки.
— Егор, я жду тебя. Каждый вечер жду, а ты пропал. Что-то не так? Я тебя чем-то обидела? Скажи, я хочу знать!
— Дурная голова твоя! Устаю, времени нет, понимаешь?
— Понимаю… — тихо повторила эхом Василиса. — Больно, Егор, зачем ты так?..
— Ой, давай только без нытья! Как же вы, бабы, не поймете, мы, мужчины, выбираем вас, меняем, выбираем снова. Выбор велик, нужно не прогадать. А чтобы не прогадать, надо попробовать. Ты же взрослая, книжки читаешь. Везде так оно и есть! Смирись, ты мне не подходишь. Всё, пора мне. Пока!
Развернулся и пошел за топором, чтобы продолжить свое нехитрое дело — тюкать острым лезвием, вонзаясь в древесную плоть.
— Как же так… Егор, я же для тебя… — шептала она, а перед глазами стояло лицо матери, слышался ее наказ беречь себя, соблюдать…
И стало вдруг так муторно, гадко и черно на душе, мир вокруг померк, посерел, стало трудно дышать, а ноги подкашивались, не давая сделать и шага…
… Чей-то голос кричал:
— Отойди, отойди, дуреха! Убьет! Отойди немедленно!
Но девушка так и стояла. А потом ее накрыло колючими ветками упавшего дерева…
Василиса не помнила, как ее вытаскивали из-под ствола ели, как бережно нес ее Егор и клал в телегу, как причитали мужики, ругая девчонку, на чем свет стоит…
Не помнила ничего, только слова Егора о том, что он выбирает себе женщину, остались как зарубки, кровоточили и ныли вместе с ушибленной головой…
… Елена, бледная, испуганная, склонилась над пациенткой.
— Ты что? Ну, скажи что-нибудь! Ты меня видишь? Помнишь, что случилось?
Смутный, растерянный взгляд Василисы вдруг вспыхнул, пролившись на подушку двумя тонкими нитками слез.
— Помню, злыдня! Увела у меня Егора, жизнь мою увела. А я ему… Себя ему… Мать говорила, а я…
— Тихо! Тихо, милая! Не то ты помнишь! Надо хорошее, надо доброе сейчас! — Лена, промокнув соленые дорожки на щеках лежащей девчонки, покачала головой. — Ты на меня зла не держи. Я тоже, как говорится, брошенка. Из города потому и уехала. И тоже говорил мне милый, что выбирает среди товара ценного. А я оказалась для него так, пустоцвет, сорняк. Поматросил и бросил. Егор подкупил своей лестью, слышишь? Прости! Меня так никто раньше не называл, не говорил, что я королева… Мужчины… Они все дьяволы, разные на лицо, а по сути сатаны… Я прогнала его! Прогнала Егора! Ты понимаешь, что я говорю? Я хочу отправить тебя в больницу. Здесь тебе не помогут, надо много чего сделать. Ты только скажи, ты же не специально из-за нас…, из-за Егора встала под падающее дерево? Нет ведь?
Василиса только слабо помотала головой, а потом, схватив Лену за руку, прижалась к ее ладони и тихо заскулила… Обман она переживет, переживет предательство, воспрянет и пойдет вперед, но для этого нужны силы, где их взять?..
… — Можно? — в дверь просунулась голова Егора. — Я вас, девочки, навестить. Вот, гостинцев принес!
Елена Николаевна, широко раскрыв глаза, смотрела, как Егор спокойно вошел, кивнул Василисе, потом потянулся к Лене, но та отпрянула.
— Да ты что, Ленка?! Она всё знает, чего прятаться? Ну, поссорились мы с тобой, теперь пора мириться!
— Уходи! – процедила сквозь зубы Лена, стягивая с головы медицинскую шапочку. — А ну вышел отсюда!
— Чего? Ты на кого голос повышаешь, девочка? — вкрадчиво улыбнулся Егор, но было заметно, что напрягся, почувствовав недоброе.
— Я до трех досчитаю, а ты быстро освободишь помещение, понял? Иначе скажу, что ты намеренно толкнул Василису под дерево. Мне поверят.
— С чего это вдруг? — усмехнулся парень, смотря на Лену как на ребенка. — Все видели, как дело было. А ты лжешь.
— Тогда я тебя застрелю.
— Что? Совсем с катушек слетела? Что ты мелешь?
Василиса, с трудом фокусируя взгляд на лице Лены, напряглась.
— Я говорю серьезные вещи. Вот тут, – Лена подошла к шкафу. — у меня есть ружье. Я его сейчас выну, — она достала черное, старое ружье и повернулась к мужчине. — Я взведу курок, а потом выстрелю.
Она делала ровно то, что говорила.
— Я выстрелю и освобожу этот мир от такого, как ты. Ты выбрал, я выбрала. Это просто, Егор. Просто раз, и всё!
Она навела дуло ружья на парня. Тот побледнел, уронил на пол авоську с угощениями и, медленно отступая назад, произнес:
— Я заявлю на тебя, зараза! В тюрьму захотела?
— Заявляй, валяй! Сейчас мой отец приедет, заявляй.
— При чем тут твой папочка? Городская ты вобла!
— А мой папа как раз и объяснит, кто тут при чем. Погоны его увидишь, сразу всё прояснится. А ну бегом! — скомандовала она.
И Егор побежал. Так быстро он бегал только в детстве. Лена высунулась в окно, потрясая ружьем и всё гнала, гнала деревенского ловеласа подальше от их с Васильком сердец…
А потом ружье выстрелило. Егор схватился за пятую точку своего крепкого, объемистого тела и взвизгнул.
Ружьишко было заряжено солью, Лена не хотела стрелять, но уж так получилось, своего рода прививка от слишком легкого отношения к женщинам…
Василиса, когда поняла, что произошло, довольно хихикнула. Голова, конечно, болела, но стало значительно легче…
… Через неделю Лена навестила Василису в больнице. Разговаривали мало, стеснялись друг друга, но потом, когда очередной раз вспомнили, как визжал Егор, прыснули легким, звонким девичьим смехом.
— И пусть его! — прошептала Василиса. — Вся соль земли теперь в нем. Спасибо, Лена!
— Пожалуйста! Отец ружье забрал, но, если что, я всегда готова помочь! А ты поскорее выздоравливай и возвращайся. Я буду ждать!
Елена еще раз кивнула на прощание и вышла из палаты. А Василиса долго потом лежала с улыбкой на губах как блаженная, вспоминала бегство Егора…