Хакасия входит в топ регионов России с низкими показателями младенческой смертности, что является результатом профессиональной работы специалистов Республиканского клинического перинатального центра. Его открытие десять лет назад стало для нашего региона событием огромного значения. Благодаря техническому оснащению, привлечению опытных специалистов в Хакасии удалось создать и развить систему помощи новорожденным, которая сегодня считается одной из лучших в Сибири. О профессиональных достижениях врачей центра и вызовах, стоящих сегодня перед их службой, корреспондент «Абакана» побеседовал с заведующим отделением реанимации и интенсивной терапии для новорожденных, главным неонатологом республики Игорем ХЛЫСТОВЫМ.
Пациенты неонатолога
– Игорь Валерьевич, расскажите, что привело вас в неонатологию?
– В какой‑то момент на шестом курсе мединститута пришла мысль, что хочу заниматься неонатальной реанимацией. Видимо, сказались гены: папа у меня анестезиолог-реаниматолог, мама – акушер‑гинеколог. Почему именно реанимация – не могу точно сказать, появилось желание, стремление разобраться в теме. В то время (начало 1990-х годов) неонатология в нашей стране только зарождалась. В 1992‑м я окончил институт, поступил в интернатуру по этому направлению и получил сертификат специалиста. С тех пор работаю неонатологом, получается, уже 34 года (если не считать периода обучения в интернатуре).
Десять лет назад, в марте 2016 года, мы с супругой переехали в Хакасию. До этого вместе работали в одном отделении Иркутского городского перинатального центра. Мы искали место, где сможем дальше развиваться профессионально, и такие возможности нам предоставила Хакасия. Перед переездом из Иркутска мы изучили множество городов, можно сказать, я объехал полстраны. В Абакане перинатальный центр тогда только строился, открылся он уже когда мы работали в республике. В 2017 году мы в него переехали.
– Что, на ваш взгляд, отличает работу неонатолога в нашей республике, если сравнивать с другими регионами?
– Ничего. Рождение детей везде происходит одинаково. Так и в нашей работе: она везде одинакова, я так думаю. По крайней мере, судя по тому, что я видел в поездках и чему научился в общении с коллегами. Раньше мы больше общались с зарубежными специалистами, сейчас – и с ними, и с коллегами из регионов России. Все постоянно консультируются друг с другом, обмениваются опытом: есть специальные чаты, платформы. Везде всё схоже: технологии одинаковые, клинические рекомендации тоже. Они разрабатываются на всю страну и утверждаются Министерством здравоохранения РФ. Поэтому все врачи работают в одном направлении.
– С какими состояниями новорожденных вам и вашим коллегам приходится работать чаще всего?
– Глубоко недоношенные де-ти – это, в первую очередь, проблема незрелости. Нам нужно помочь им адаптироваться с помощью наших методов: инкубаторов, вентиляции легких и так далее. Такие малыши еще и подвержены разным заболеваниям, в результате у них нередко развиваются патологические состояния. Чаще всего страдают легкие, сердце, центральная нервная система.
Доношенные дети, в свою очередь, тоже могут рождаться с заболеваниями, многое закладывается еще внутриутробно. Правда, таких случаев заметно меньше, чем среди недоношенных. Но и у тех, и у других новорожденных проблемы могут возникать по разным причинам. Например, из‑за острых осложнений при родах – таким малышам нужна срочная помощь. Или из‑за врожденных пороков развития – такое случается нечасто, но всё же бывает. Ребенок может родиться с инфекцией, которую получил еще до появления на свет. Если собрать все случаи вместе и посмотреть на общую картину, то чаще всего мы сталкиваемся именно с недоношенностью. При этом у каждого младенца могут быть свои особенности: какие‑то проблемы сочетаются между собой, какие‑то проявляются отдельно.
Хорошая работа или чудо?
– Может быть, есть какой-то случай в вашей практике, который запомнился особо?
– У меня в памяти отпечатался всего один случай, но он настолько меня поразил, что я до сих пор не могу его до конца осмыслить. Произошло это в Иркутске, был у нас крошечный ребенок, весом всего килограмма полтора. Он балансировал на грани жизни и смерти, у малыша были серьезные проблемы, и к нам на помощь приехал хирург из детской больницы. Мы проводили полноценную сердечно‑легочную реанимацию: массаж сердца и всё, что положено в таких случаях. У нас есть четкие критерии: мы знаем, сколько времени можно проводить реанимационные мероприятия. В тот раз нас, врачей, было четверо, и мы уже решили, что всё – не спасли. Тот самый хирург, который нам помогал, сейчас является главным врачом городской Ивано-Матренинской детской клинической больницы в Иркутске. Так вот нам показалось, ребенок умер, и доктор перекрестил его. Дети такого возраста очень худенькие, у них хорошо видно, как бьется сердце, заметен сердечный толчок. И вот после этого действия моего коллеги мы вдруг увидели: сердце бьется! В итоге всё обошлось, ребенок выжил. До сих пор думаю: может, мы чего‑то не заметили, просто не осознали, что он еще был жив? Это самое «материалистическое» объяснение…
– Вы воспринимаете произошедшее как уникальный счастливый случай, чудо?
– Мы, конечно, можем разложить всё по полочкам, детально разобрать и сказать: мол, просто не поняли, что ребенок жив. Такое действительно иногда бывает. Но в том случае всё было как будто особенно наглядно. Мы стояли – полная тишина, никаких признаков жизни. И вот в этот момент доктор его крестит, 5–6 секунд – и мы увидели: сердцебиение появилось. После этого случая всё остальное уже не производило на меня такого сильного впечатления, честно говоря. Конечно, были и радостные моменты: когда всё получалось, и грустные, когда что‑то не удавалось. Но тот эпизод запомнился особенно ярко. Произошло это в 1994 году. Тогда я уже пару лет работал в профессии: после окончания интернатуры набирался опыта на практике.
Достижения специалистов
– За последние годы в неонатологии произошли заметные изменения: новые технологии, протоколы лечения. Что из этого уже внедрено в нашем регионе?
– В Хакасии всё необходимое внедрено. Если говорить о помощи недоношенным детям – интенсивной терапии, реанимации, – у нас есть всё, что нужно. За исключением только ЭКМО, так называемой экстракорпоральной мембранной оксигенации. Но она требуется крайне редко: ее рассчитывают на определенное количество населения, для самых сложных случаев. Теоретически ребенка всегда можно доставить туда, где эта технология доступна. ЭКМО применяют, когда сердце совсем не справляется с оксигенацией, а легкие полностью утрачивают свою функцию. В таких случаях ставят катетеры, и кровь циркулирует через специальный прибор – оксигенатор (назовем его так попроще). Там она насыщается кислородом, и организм получает его ровно столько, сколько необходимо. Процесс может длиться несколько дней. Постепенно легкие восстанавливаются и начинают самостоятельно выполнять свою функцию – то есть ребенок возвращается к нормальному дыханию.
За последние десять лет у нас не было случаев, когда потребовалась бы именно ЭКМО. Мы успешно справлялись с помощью тех методов, которые есть в нашем распоряжении. На сегодняшний день нам доступны все современные подходы к интенсивной терапии. Например, мы применяем высокочастотные методы вентиляции: они помогают быстро улучшить функцию легких и положительно влияют на сосуды в них. Мы подаем необходимые вещества одновременно с вентиляцией – это дает хороший эффект. Но важно понимать: в таких ситуациях ничего не бывает изолированно. Нельзя работать только с легкими или только с сердцем, всё взаимосвязано. Поддерживая работу одного органа, мы обязательно учитываем состояние других. Комплексный подход позволяет нам справляться даже с тяжелыми случаями.
– Расскажите, пожалуйста, о наиболее значимых изменениях в показателях работы неонатальной службы Хакасии за последние пять лет – удалось ли добиться снижения смертности?
– По поводу снижения младенческой смертности за последние несколько лет отметим следующее. В 2012 году вышел приказ Минздравсоцразвития РФ о выхаживании детей с 22 недель весом от 500 граммов (рост – от 25 см). Тогда младенческая смертность в Хакасии и во многих регионах была достаточно высокой: около восьми-девяти детей на тысячу новорожденных. После того как мы открыли реанимацию и внедрили все современные технологии, младенческая смертность за год снизилась в два раза. С 2017 года этот показатель в Хакасии стабильно ниже общероссийских требований.
Сейчас в Сибирском федеральном округе у нас самая низкая младенческая смертность – это не только по неонатологии, но и в целом до года, включая педиатрические случаи. Особенно показателен критерий ранней неонатальной смертности (в первые семь дней жизни): за 2024–2025 годы у нас таких случаев не было вообще. Это результат многолетней работы: стабильный основной коллектив специалистов и быстрая адаптация новых сотрудников. При этом мы понимаем: чем больше недоношенных детей мы выхаживаем, тем выше риск проблем с их нервно‑психическим и физическим развитием. Поэтому последние два года в нашем перинатальном центре активно занимаемся третьим этапом выхаживания – восстановлением и формированием функций, которые не успели развиться из‑за незрелости или тяжелых состояний. Но есть проблема: государственной программы по такой реабилитации нет. Есть лишь два приказа – по реабилитации и ранней помощи, но они выпущены разными министерствами и не учитывают специфику таких детей. Мы, врачи, постоянно общаемся между собой, ищем решения, но системной поддержки на государственном уровне пока нет. Когда решение воплотится в конкретные приказы, законы – пока сложно сказать.
В год у нас рождается около 300 недоношенных детей. Из них примерно 100 малышей требуют особой помощи и поддержки: примерно 30 – глубоко недоношенные (весом меньше килограмма), еще около 50 – с весом до полутора‑двух килограммов. Около 10–15% из этих детей находятся в особенно тяжелом состоянии: они выжили, но им требуется длительное сопровождение и реабилитация из‑за сложностей с физическим и нервно-психическим развитием.
Продолжение в следующем номере
Мария ШАРМАЕВА
Фото – соцсети перинатального центра