Эмигранты первой волны никогда не называли себя так. Они говорили: "Изгнанники".
В утреннем эфире Евгений Примаков, перечислил разные категории "отъехавших", куда попали те, кто откровенно предал страну и если попробует вернуться назад, должен понести наказание, но назвал и других, которые, по его словам, "реализовали свое право на глупость".
Некоторые, например, переведя свои офисы в Сербию по каким-то, быть может, техническим причинам, не собираются терять связь с Россией, приводят своих детей на мероприятия в российские культурные центры, рассказал Примаков, возглавляющий "Россотрудничество"... Айтишники, ученые, не кидавшие донаты в пользу ВСУ, смогут вернуться. И здесь государство в состоянии сделать послабления - ведь после революции Советская власть прилагала усилия для того, чтобы яркие русские люди захотели приехать в Россию.
Надо, наконец, дожать наш бюрократический аппарат для того, чтоб тот, кто в 1991-м году проснулся в чужой стране (но его никто не спросил), максимально легко возвращал себе гражданство.
А тем, кто "реализовал свое право на глупость", но нужен России, сказать - по аналогии с безобразным из недавнего прошлого "пора валить" - "Пора домой".
Евгений сказал, что ненавидит выражение "мягкая сила" - пусть им пользуются американцы, которые его и придумали. Он предложил формулировку, кажется, про нашу гуманитарную миссию в мире и напомнил, как когда-то по приезде в любой самый глухой уголок планеты нашего человека вели к какому-нибудь специалисту, инженеру, врачу или ветеринару в деревне, и тот оказывался выпускником нашего вуза, владеющим русским языком.
Выходит, язык это оружие, подумала я, прочитав с утра в новостях:
Направлявшуюся в Приднестровье на конференцию по русскому языку группу ученых из РФ и стран Центральной Азии (среди них учителя, филологи, историки) не пустили в Молдавию, они уже два дня находятся в аэропорту Кишинева под надзором полиции, заявил журналистам участник группы, отметив, что у всех были документы для въезда.
А вчера в новостях у страны, которая показывает в культуре и экономике куда более скромные успехи, чем один округ города Москвы, а по численности населения и того меньше, прочитала:
Все силы и деньги Эстония готова бросить на то, чтоб окончательно убить русские школы вместе с самосознанием и идентификацией русских людей оказавшихся там волею судьбы или росчерком пера тех, кто у них не спросил....
О, эта вечная борьбе пресловутой демократии за права человека во всем мире, подумала я.
И опять вспомнила молодую женщину, бывшую харьковчанку, имеющую отношение к моей семье, которая всего на один вопрос: "Зачем вы такое сделали с русским языком?" (на украинском я за двадцать лет знакомства я не услышала от нее ни слова) гордо ответила: "В Англии английский, в Германии немецкий, в Украине украинский! А в чем проблема?"
И я поняла, что дальше и говорить-то не о чем.
Как перестала расспрашивать хозяйку заведения на Брайтон-бич, не скучает ли она по Украине, когда та сказала: "Вот говорят - воздух на Родине другой. А что мне там - Чернобылем дышать?" Быть может, кто-то помнит ее кафе.
"Пельменная Капучино".
И одессита, который, приехав в свой город, помчался с букетом в отдаленный район к оставленной любимой женщине и почищенным до зеркальности ботинком в темноте угодил в большую лужу: "И тогда я решил - никогда, никогда я туда не вернусь".
Конечно, подумала я, пусть кто-то другой там построит дороги, посадит деревья и цветы.
Но даже тогда такие люди не захотят вернуться.
Мы ехали с армянином по американскому хайвею. Я застала его, приехав в Нью-Йорк в ужасном состоянии, мы немного помогли ему подняться, когда взяли в редакцию, но продлилось некое благополучие недолго.
И вот ведет он редакционную машину, смотрит вдохновенно, вертя головой по американским просторам, и говорит:
- Знаешь, если когда-нибудь придется уехать, я буду очень, очень скучать по этому всему!
Ага, думаю снова я, особенно сегодня, - Степанакерт пусть другие армяне защищают.
*****
Всё это я вспомнила всего лишь потому, что недавно в комментариях к одной старой публикации женщины, упорно искавшей себе мужа по всему свету и нашедшей аж в Латинской Америке, прочитала одну историю:
Наша соотечественница прожила в одной из стран ЕС одиннадцать лет. Все, вроде, хорошо, работать не надо, дом, муж... Но преследовало ощущение, что она - в затянувшихся гостях. Особенно тяжко было в праздники - и люди вокруг неплохие, но веселье приходилось изображать... В России, писала она, можно находиться за тридевять земель от родных, но ты всё равно в своей стране , среди понятных людей и говоришь на своем языке. Вот пишут, что есть скайп, телефон и т.д. Это пишут те, кто не бывал в эмиграции...
Она оставила мужа, вернулась в Россию: "Просыпаюсь утром, понимаю, что я дома. И ощущаю невероятное счастье, как будто от чего-то освободилась и теперь полностью свободна".
Я таких историй знаю много, но в той ветке на женщину сразу накинулись и закидали "счастливыми историями" про то, как замечательно они "устроились" в чужих странах и не испытывают никакого дискомфорта. Значит, она просто не так устроена. Не совсем правильно, что ли?
У вернувшейся домой женщины я прочла одна фразу, которую набрала большими буквами и положила себе на стол:
"Родной язык заменить ничем нельзя. Это как воздух, его не замечаешь, но попробуй перекрой..."
*****
Песню "Журавленок" на слова Эдуарда Колмановского я помню со школьных времен. Дети Советского Союза знали ее наизусть. С ней росли и впитывали воздух Родины, который ничем, никогда и нигде заменить нельзя.
Ушло тепло с полей,
и стаю журавлей
Ведёт вожак в заморский край зелёный.
Летит печально клин,
и весел лишь один,
Один какой-то журавлёнок несмышлёный.
Он рвётся в облака,
торопит вожака,
Но говорит ему вожак сурово:
"Пусть та земля теплей,
а родина милей,
Милей - запомни, журавлёнок, это слово...
Запомни шум берёз
и тот крутой откос,
Где мать тебя увидела летящим,
Запомни навсегда,
иначе никогда,
Дружок, не станешь журавлём ты настоящим".
У нас лежат снега,
у нас гудит пурга,
И голосов совсем не слышно птичьих.
Но где-то там, вдали,
курлычут журавли,
Они о родине заснеженной курлычут...