В детстве Саша всегда стеснялся в присутствии матери. Любимцем Марии Александровны был старший Николай, похожий на нее и внешне, и по характеру. А на Сашу учителя вечно жаловались: «неразвитый, неодаренный, неутонченный, упрямый, непокладистый». Мама смотрела на него строго и говорила: «Меня это очень огорчает», — и Саша стыдился до слез.
Хрупкая, элегантная, бескорыстная Мария Александровна казалась сыну ангелом, сошедшим с небес. Он слышал, как фрейлины восхищались добрым сердцем императрицы: «Она давно отказалась от дорогих подарков, а принимала их от государя деньгами; много золотых и драгоценных вещей превращала в деньги; во время войны она отказалась даже шить себе новые платья, и все свои сбережения отдавала на пользу вдов, сирот, раненых и больных».
Мария Александровна легко прощала слугам кражу жемчугов и платьев, никогда не повышала голос и никому не позволяла злословить о Екатерине Долгорукой.
Лесная нимфа
А между тем, у изысканной Марии Александровны и ее второго, неуклюжего и застенчивого сына было гораздо больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Оба ненавидели фальшивость великосветских приемов; оба любили природу. В молодости Мария Александровна отличалась поразительной выносливостью — сказывалось суровое немецкое воспитание. Ожидая появления на свет сына Александра, императрица (в ту пору великая княгиня) совершала по пригородным паркам настоящие марш-броски.
«Она очень усердно гуляла пешком; дурная, дождливая погода ее нисколько не удерживала, — удивлялась камер-юнгфера А.И. Яковлева. — Ноги ее очень опухали вследствие ее положения; надо было заказывать ботинки и калоши огромных размеров; калоши были ей невыносимы, тяготили и жали ноги. M-me Брюно (башмачница) умудрилась ей делать калоши из перчаточной кожи на очень легкой и мягкой подкладке; конечно, гуляя в дождь и по топким дорожкам, не окорачивая платья и юбок, великая княгиня возвращалась с прогулки в таком виде, что надо было не только переодеться, но снятые платья и юбки (она носила белые шелковые юбки) оказывались негодными для дальнейшего употребления; калоши размокали и представляли нечто мягкое и неуловимо скользкое, а красная подкладка окрашивала и ботинки, и чулки; всю эту обувь едва можно было стянуть с ноги. Вследствие всего этого ботинки и калоши заказывались дюжинами; калоши служили только на одну прогулку... Часто, возвратясь из собрания разгоряченная, она находила ночь такой соблазнительно-прохладной, что отправлялась кататься. Случалось даже зимой, что, сменив наряд на простое неглиже, она в открытых санях каталась с великим князем».
И ведь именно от матери Александр Александрович унаследовал сдержанность характера! «Он редко сердился, — вспоминал граф Шереметев. — Я даже никогда не видел его во гневе, не многие видели его вышедшим из себя, но слышал я, что, когда это бывало, становилось жутко. Он имел тогда привычку ударять кулаком об стол, и удар был серьезный. Вообще же, он отличался необыкновенною ровностью характера. Озабоченность выражалась у него тем, что он тер переносицу пальцем. Когда же бывал он в духе, у него было необыкновенно светлое и доброе выражение, и было что-то особенное в сочетании выражения этих добрых и проницательных глаз с неуловимым изгибом кончиков рта и улыбкою его, в которой сквозил оттенок юмора... Он никогда и никому не говорил «ты». Ни тени «фамильярности» никогда не допускал себе цесаревич. Он иногда трунил, подшучивал, но всегда забавно, с свойственным ему юмором и всегда в известных пределах».
Алмаз неограненный
Безвременная кончина Николая заставила Марию Александровну изменить свое отношение ко второму сыну. Императрица потрясенно наблюдала за стремительным взрослением «милого дурнушки». Ее простоватый «Митрофанушка» взял на себя такие трудные для него обязанности наследника престола, принес в жертву свою любовь к княжне Мещерской, очаровал семью датского короля своей порядочностью, скромностью и уважительным обращением, а принцессе Дагмар, которую до свадьбы видел всего пару раз в жизни, стал нежным и честным мужем.
Поневоле напрашивались сравнения с супругом самой императрицы — Александром II, который назло своим родителям выбрал жену по собственному желанию, очень быстро к ней остыл и далее менял возлюбленных как перчатки, пока не остановился на самой молодой из них, ловкой и хваткой Екатерине. Неужели сын может быть настолько порядочнее отца, восхищалась Мария Александровна.
Сближению матери с сыном способствовала и цесаревна Мария Федоровна, оказавшейся замечательной, заботливой невесткой. Две Марии по-настоящему подружились. Цесаревна навещала императрицу почти ежедневно, рассказывала ей о своих успехах в изучении русского языка, делилась семейными заботами. У Дагмар всегда были самые доверительные отношения с собственной матерью, и она легко подобрала ключик к сердцу свекрови. Государыня слушала юную принцессу с сочувствием и пониманием — она и сама когда-то прибыла к роскошному русскому двору из крошечного холодного замка, затерянного в гессенских лесах! Характеры у двух женщин были разными — Дагмар энергичная, деятельная, общительная; Мария Александровна — спокойная и задумчивая, — но они обе очень любили неуклюжего Сашу.
Цесаревна взяла на себя общение с врачами императрицы, из писем Дагмар к мужу за тот период можно составить историю болезни Марии Александровны: «Твоя дорогая Мама, к несчастью, опять перенесла неприятный приступ. В 4 часа у нее вдруг началось харканье кровью, чего с нею не было уже несколько лет. Но Гартман [Карл Карлович, лейб-медик] не волнуется и надеется, что это более не повторится. Он только попросил ее, чтобы она вела как можно более спокойный образ жизни и много не разговаривала. За обедом, однако, она разговаривала... Но сегодня вечером для чтения она не может появиться. Только бы Бог сделал так, чтобы это не повторилось. Несчастная, как это ужасно и для нее, и для нас, которые не могут ей ничем помочь».
Простое белое платье
Императрице становилось все хуже, и, думая о ней, Александр Александрович порой не мог сдержать слез. «Она походила на осенний день, ясный, тихий, но дышащий прошлым, а не будущим, и носящий ту прощальную печать, которая ложится на вечер года, как на вечер жизни». К середине апреля мать принимала посетителей, сидя в постели, поражая гостей страшной худобой, поседевшими волосами и постаревшим, измученным лицом.
«Мог ли не страдать за нее цесаревич? — пишет граф Шереметев. — Между ними уже давно состоялось самое отрадное сближение. Когда нужно было императрице Марии Александровне ехать в Англию по случаю последствий Эдинбургского брака, никто из сыновей не оказался налицо и не в состоянии были сопровождать императрицу из Ливадии в Лондон. Ехать же одной было неудобно. Тогда вызвался сопровождать ее цесаревич. Как? Он, который так дорожил спокойствием своей семейной жизни. Об нем императрица и не думала как об спутнике. И она поехала с ним, и Бог благословил эту поездку. Императрица Мария Александровна сознала наконец утраченное время. Она поняла цесаревича!»
Ранним утром 22 мая 1880 года Мария Александровна скончалась в Зимнем дворце. Фрейлина Макушина, долго не слыша обычного звонка, вошла в спальню. «Императрица спала спокойно, положив руки под голову, — пишет в своем дневнике великий князь Константин Константинович, друг Александра III и его брата Сергея Александровича. — Макушина пощупала пульс, он не бился, руки похолодели, а тело теплое. У ней такое тихое, кроткое выражение, несмотря на то, что лицо немного скривилось. Мне казалось, что можно было прочесть едва заметную укоризну в выражении ее лица. Уже давно боялись минуты, когда Императрицы не станет: не говоря уже о том, что кончина ее величайшее горе для семьи, но и для всей России это незаменимая потеря. Незаметным образом Императрица была как бы последним пунктом нравственного порядка и приличия; с ее кончиной преграда рушится, и легко может статься, что мы будем переживать тяжелые минуты, придется не раз краснеть за свое время».
Сообщили императору в Царское Село; он приехал в Зимний экстренным поездом. Ему передали письмо, найденное в столе Марии Александровны. Жена благодарила Александра II за счастливо прожитую жизнь рядом с ним. В соседнем ящике стола обнаружились разрозненные листочки с выражением ее последней воли: «Я желаю быть похоронена в простом белом платье, прошу не возлагать мне на голову царскую корону».
В тот же день вся семья собралась на панихиду, а спустя два дня — и на похороны Марии Александровны. Когда цесаревич увидел мать в последний раз, она лежала на постели, покрытой легким тюлем и усыпанной белыми ландышами. Лицо ее было безмятежно. Белый атласный саван и белая роза в волосах, так просто и так величественно… Александр Александрович вдруг вспомнил, как мать рассказывала им о своем детстве среди руин средневекового монастыря. Сейчас Мария Александровна напоминала святую, сошедшую с иконы…
Спустя много лет император Александр III в годовщину смерти матери писал жене, что «если есть что доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно нашей дорогой милой мама. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда мама выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила что ответить, успокоить, побранить, одобрить, и всегда с возвышенной христианской точки зрения. Папа мы очень любили и уважали, но он по роду своих занятий и заваленный работой не мог нами столько заниматься как милая, дорогая мама. Еще раз повторяю: всем, всем я обязан мама – и моим характером, и тем, что есть! Никогда и никто не имел на меня влияния, кроме двух дорогих существ: Мама и Никсы».
В следующей статье поговорим об отношениях цесаревича Александра с отцом-императором Александром II. Подписывайтесь, чтобы не пропустить!
А пока можете почитать увлекательную книгу «Радости и горести Александра III».