Советский Союз обожал красивые формулы. «Дружба народов» — одна из самых парадных. Её чеканили на монетах, воспевали в песнях, ей посвящали целый литературный журнал. Пятнадцать сестёр-республик, взявшись за руки, шагают в светлое будущее — именно так это выглядело на мозаичных панно в метро.
А потом наступил 1991 год, и «сёстры» разбежались так стремительно, словно всю жизнь только об этом и мечтали.
Что же пошло не так? Неужели дружба была фикцией от начала до конца? Или всё сложнее — и слово «ненависть» здесь вообще не годится? Давайте разбираться честно, без розовых очков и без чернухи.
«Старший брат», которого никто не выбирал
Начнём с главного. Формула «старший брат — младшие братья» была заложена в саму конструкцию СССР, хотя формально все республики считались равноправными.
Сталин в 1945 году на приёме в честь Победы произнёс знаменитый тост: «Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза». Тост этот потом цитировали десятилетиями — и в Москве его воспринимали как комплимент, а в Тбилиси, Ташкенте и Риге — совсем иначе.
Представьте, что в вашей семье отец на каждом празднике говорит: «Старший сын — самый талантливый». Как будут чувствовать себя остальные дети? Вот примерно так и чувствовали себя «младшие братья».
При этом — и вот здесь начинается самое интересное — рядовые русские от этого «старшинства» выигрывали меньше всех. РСФСР была единственной республикой, у которой не было собственной компартии, собственной Академии наук и даже собственной столицы — Москва принадлежала всему Союзу. Ресурсы из российской глубинки перекачивались на «подъём национальных окраин», а деревни Нечерноземья тихо вымирали.
Получается странная картина: империя вроде бы русская, а русский мужик в Костроме живёт беднее узбекского колхозника, у которого хотя бы свой сад и базар.
Три слоя обиды: что копилось под красивой обёрткой
Антирусские настроения в республиках не были однородными. Историки выделяют как минимум три разных источника — и путать их между собой нельзя.
Первый слой — историческая память. Прибалтика помнила пакт Молотова — Риббентропа и депортации 1941 и 1949 годов. Украина несла в себе травму, которую либералы называют Голодомором 1932–1933 годов. Чечня и крымские татары не забыли сталинские выселения целых народов. Кавказ хранил память о войнах XIX века. Эти раны были реальными, и никакая пропаганда не могла их залечить — тем более что о них запрещали говорить вслух.
Малоизвестная деталь: в Литве существовало массовое партизанское движение «лесных братьев», которое продолжало вооружённое сопротивление советской власти до 1953 года — восемь лет после окончания Второй мировой. Последний литовский партизан, Стасис Гуйга, по некоторым данным, скрывался в лесах до 1986 года. Это не «бандитизм», как писали советские учебники, — это показатель того, насколько глубоким было неприятие.
Второй слой — языковая политика. Формально в каждой республике существовал свой государственный язык. На практике карьеру можно было сделать только на русском. Русские специалисты, приезжавшие в республики, как правило, не учили местный язык — и не считали нужным. Это воспринималось не как лень, а как высокомерие.
Вот характерная цитата Олжаса Сулейменова, казахского поэта и общественного деятеля: «Нас не русифицировали — нас обрусевали. Разница в том, что первое делают сознательно, а второе происходит само, когда твой язык становится языком базара, а чужой — языком университета».
Третий слой — экономический. Каждая республика была убеждена, что именно её обирают в пользу центра. Грузины считали, что их чай и вино уходят в Россию за копейки. Узбеки — что их хлопок скупают по заниженным ценам. А россияне, в свою очередь, были уверены, что кормят всех нахлебников. Парадокс: в этой системе каждый чувствовал себя обманутым. И каждый винил Москву — а Москва в массовом сознании означала «русские».
Русские в республиках: между привилегией и заложничеством
Здесь нужно сказать о том, о чём часто забывают. К моменту распада СССР за пределами РСФСР жили 25 миллионов русских. Они строили заводы в Казахстане, преподавали в университетах Таллина, работали инженерами в Баку.
Многие из них жили в республиках поколениями. Они не были «оккупантами» — они были соседями, коллегами, родственниками. Смешанных браков к 1989 году насчитывалось около 15% от общего числа — и в таких семьях вопрос «кто виноват» звучал особенно абсурдно.
Но когда в конце 1980-х национальные движения начали набирать силу, именно эти обычные люди оказались крайними. Ферганская резня 1989 года, погромы в Сумгаите 1988-го, события в Душанбе 1990-го — всё это было направлено не против «империи», а против конкретных живых людей, которые к имперской политике не имели никакого отношения.
Малоизвестный факт: в 1990 году Верховный Совет Эстонии принял закон о культурной автономии национальных меньшинств — один из самых прогрессивных в Европе на тот момент. Но параллельно вводились языковые требования, которые фактически отсекали русскоязычное население от государственной службы. Одной рукой защищали, другой — отодвигали. Такая двойственность была типична для всего постсоветского пространства.
Так была ли дружба?
А вот здесь самое важное. Дружба — была. Не плакатная, не казённая, а настоящая, человеческая. Миллионы людей дружили, влюблялись, растили детей вместе — поверх всех национальных границ. Бакинские дворы, где азербайджанцы, армяне и русские жили одной коммуналкой. Ташкентские махалли, принявшие эвакуированных в войну. Студенческие общежития, где грузин учил сибиряка пить вино, а сибиряк грузина — терпеть мороз.
Проблема была не в людях. Проблема была в системе, которая строила «дружбу» на умолчании. Нельзя было говорить о депортациях. Нельзя было обсуждать Голодомор. Нельзя было спросить: «А почему мой язык — второсортный?» Все обиды загонялись внутрь, как гной под пластырь. И когда в перестройку пластырь сорвали — полилось всё разом.
Историки спорят о том, был ли распад СССР неизбежен. Но в одном большинство сходится: если бы национальный вопрос решали честно, а не прятали за лозунгами, финал мог бы быть другим. Не обязательно счастливым — но менее кровавым.
Вместо морали
Слово «ненавидели» из заголовка — конечно, упрощение. Реальность была сложнее: обижались, завидовали, боялись, восхищались, подражали — и всё это одновременно. Точно так же, как в настоящей большой семье, где любовь и раздражение живут в одной комнате.
Но один урок из этой истории точно стоит извлечь: нерешённые обиды не исчезают от того, что о них запрещают говорить. Они просто ждут своего часа. И час этот всегда наступает — обычно в самый неподходящий момент.
А как вы считаете — можно ли было сохранить Союз, если бы национальную политику строили иначе? Или «развод» был неизбежен? Делитесь в комментариях — особенно интересно мнение тех, кто застал те времена лично.