Лена аккуратно развешивала только что постиранные полотенца на балконе новенькой двушки.
Солнечный свет, не встречая преград от соседних домов — они жили на четырнадцатом этаже, — играл на стеклянной поверхности стола.
Она сделала глубокий вдох. Запах свежей краски, древесной пыли от еще не собранных шкафов стоял в воздухе.
Ключи от этой квартиры они с Димой получили три месяца назад. И главным помощником этого чуда была, конечно же, свекровь — Галина Петровна.
Галина Петровна отдала пятьсот тысяч рублей. Почти все свои сбережения, скопленные за годы работы бухгалтером на заводе, да еще и после смерти мужа.
— Живите счастливо, мои родные, — сказала она тогда, вкладывая в руки сына банковскую карту. — Мне уже ничего не надо, главное — чтобы у вас была своя крепость.
Лена заплакала, обнимая сухонькую, пахнущую валерианой и дешевыми духами женщину.
Она искренне любила свекровь. Та, в свою очередь, относилась к невестке как к родной дочери, а может, даже лучше — без претензий и сюсюканья, но с теплой, надежной заботой.
Галя, как просила называть ее сама Галина Петровна, часто приезжала с пирогами, помогала выбирать обои, молча и умело штробила стены под проводку, когда приехал электрик-халтурщик.
Все изменилось в один миг. Вернее, не в миг, а после звонка от родителей Лены. Ее мать и отец, Владимир и Светлана, жили в другом городе, в пятистах километрах.
Владимир был успешным предпринимателем, владел сетью автосервисов. Они не могли помочь сразу молодым — все свободные средства были в обороте, в новом перспективном проекте.
Но проект «выстрелил», и теперь они позвонили им с радостной новостью.
— Ленусь, отец выходит на связь, — раздался в трубке бархатный басок Владимира. — Готовь чай, мы с мамкой ваши двести тысяч… ой, извиняюсь, семьсот тысяч готовы перевести. Пусть будет вашим первым семейным капиталом или на ремонт покруче.
— Пап, ты что? Это же огромные деньги! Вы сами-то… — ахнула Лена.
— Мы-то как раз при деньгах, дочка. Не переживай. Диме от нас привет. Пусть мужчина радуется.
Деньги пришли на следующий день. Лена и Дима сидели на полу в пустой гостиной, среди коробок с плиткой, и смотрели на экран телефона с подтверждением перевода.
Лицо мужчины было странным — не радостным, а каким-то слегка напряженным.
— Семьсот тысяч, — произнес он тихо и задумчиво. — Целых семьсот тысяч рублей.
— Да, — обрадовалась Лена. — Мы сможем сделать шикарный ремонт, купить ту кухню, которую хотели, и еще на отпуск останется! Надо позвонить Гале, поделиться радостью!
— Зачем? — резко спросил Димка.
— Ну как зачем? Она же так нам помогала… Она будет рада за нас.
— Будет рада? — он усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Ты думаешь, она обрадуется, что ее пятьсот тысяч — это теперь так, мелочь на фоне щедрости твоих родителей?
Лена оторопела. Такой поворот ей и в голову не приходил.
— Дим, что ты такое говоришь? Галя же не соревнуется! Она помогала от чистого сердца!
— От чистого сердца… — пробурчал он, вставая и направляясь к балкону. — Ты ничего не понимаешь.
Муж замкнулся. Весь вечер он был мрачнее тучи. Лена пыталась говорить с ним о планировке, о выборе дивана, но он отмахивался.
А ночью она проснулась от того, что его место было пусто. Он сидел на том же балконе, курил в темноте, и свет экрана его телефона освещал жесткое, незнакомое лицо.
На следующий день Галина Петровна, как обычно, приехала к ним с курником и банкой домашних соленых огурцов.
Лена встретила ее с обычной теплотой, но внутри все сжалось. Дима был холодно вежлив.
— Ну как, мои хорошие, продвигается ремонт? — Галя, снимая пальто, оглядывала квартиру.
— Пока медленно, денег не хватает, — глухо сказал Дима, не глядя на мать.
— Как не хватает? Мы же все рассчитали… Я вам еще могу… — Галина Петровна замерла.
— Ничего ты не можешь! — взорвался Дима, поворачиваясь к ней. Его глаза горели. — Твоих-то денег хватило только на голые стены! А чтобы сделать нормальный ремонт, нужны совсем другие суммы!
В квартире повисла ледяная тишина. Лена увидела, как лицо свекрови побелело, будто с нее стряхнули всю кровь.
— Дима… что ты говоришь? — тихо спросила Галя.
— Говорю, что твои пятьсот тысяч — это капля в море! Родители Лены дали нам семьсот! Семьсот, мама! Понимаешь? И дали просто так, не как последние гроши, а от избытка! А ты… ты мне всегда все напоминала, что отдала последнее. Как будто я должен был вечно на коленях ползать!
Лена не поверила своим ушам. Это говорил ее муж? Ласковый, немного ленивый, но добрый Дима?
— Встань на колени! — закричала она, бросаясь к нему. — Немедленно извинись перед мамой! Что с тобой?!
— Отстань! — он оттолкнул ее руку. — Это между мной и матерью. Она всегда меня меньше любила, чем сестру! Всегда! И этими деньгами просто откупилась! А теперь, когда появились люди, которые могут дать по-настоящему, все встало на свои места!
Галина Петровна не плакала. Она смотрела на сына широко открытыми глазами, словно видела его впервые.
Потом медленно, очень медленно надела пальто, взяла свою сумку с пустыми контейнерами.
— Простите, что потревожила, — сказала она ледяным, ровным голосом, который был страшнее любого крика. — Видимо, действительно, мой вклад был незначителен. Живите счастливо с… с большими деньгами.
Она развернулась и быстро выскользнула из квартиры.
— Что ты наделал?! — зарыдала Лена. — Она же все для тебя! Галя деньги свои последние отдала...
— Зато твои папаша с мамашей молодцы, — с горькой иронией произнес Дима. — Купили себе хорошего зятя. Да? Семьсот тысяч — это же цена моего мужского достоинства. Теперь я должен твоему отцу по гроб жизни. А ей я был должен раньше. Разницы нет.
С того дня Дима не отвечал на звонки матери. Галина Петровна позвонила раз, другой, потом прислала смс: «Сынок, давай поговорим».
Он удалил сообщение, не ответив. Лена умоляла мужа одуматься, ссорилась с ним, но тот был непреклонен.
Более того, в нем проявилась новая, отвратительная черта — он стал постоянно упоминать о деньгах тестя.
— Вот купим немецкую кухню, раз у нас теперь есть деньги твоего отца, — говорил он.
— Хватит! — кричала Лена. — Это наши общие деньги!
— Общие? Да ну? А когда мама дала, они тоже были общими? А теперь они «наши», потому что дали твои?
Он стал чаще общаться с родителями Лены, льстиво благодарил Владимира по видео-звонку, восхищался его деловой хваткой.
Лене было противно все это видеть. Она пыталась сама навещать Галину Петровну.
Та встречала ее с грустной улыбкой, горячим чаем с вареньем, но в глазах была пустота.
— Как он? — спрашивала женщина.
— Все хорошо, — лгала Лена. — Он просто не может… не знает, как подойти…
— Не надо, Леночка. Я все поняла. Ты не виновата. Ты хорошая девочка.
Однажды, зайдя без предупреждения, Лена застала свекровь за странным занятием.
Галина Петровна сидела за кухонным столом и на стареньком калькуляторе что-то тщательно подсчитывала. Перед ней лежали стопки старых квитанций, блокнотов.
— Галя, что вы делаете?
Та вздрогнула, но не стала закрывать.
— Считаю, — тихо сказала она. — Сколько я потратила на него за всю жизнь. Ну, не в прямом смысле. А так… Оценку пытаюсь сделать. Вот, — свекровь ткнула пальцем в цифру на экране калькулятора. — Только на кружки, секции, репетиторов, универ — около трех миллионов по нынешним меркам. А бессонные ночи, когда он болел? А нервы, когда загулял в одиннадцатом классе? А как я его от армии отмазала? Это сколько стоит? Двести? Триста тысяч? Или больше?
Лена разрыдалась. Она села на пол рядом с ногами этой сломанной женщины и прижалась головой к ее коленям.
— Простите его… Он не понимает, что делает…
— Понимает, — сухо сказала Галина Петровна, гладя ее по волосам. — Он всегда понимал, где выгода. Просто раньше выгода была во мне — я решала его проблемы. Теперь выгода в твоих родителях. Он сделал выбор. И я для него больше не мать. Я — кредитор, который выдал невыгодный заем, который не нужно возвращать.
Прошел год. Ремонт в квартире супругов был сделан шикарный. Дима с гордостью показывал его друзьям.
Отношения с родителями Лены стали почтительными и деловыми. Но в его собственном доме поселился холод.
Лена никак не могла забыть грустные глаза Галины Петровны. Их брак дал трещину.
Однажды вечером, когда Дима в очередной раз рассказывал, как ловко вложил «папины деньги» в выгодные облигации, жена посмотрела на него и спросила тихо:
— А если бы мои родители дали не семьсот, а триста, ты тоже перестал бы общаться с ними?
— При чем тут это? Не начинай, — он нахмурился.
— Ты так и не ответил на мой вопрос тогда. Ты, действительно, считаешь, что она тебя не любила?
— Я считаю, что любовь должна быть адекватной, — отрезал он. — Если у тебя есть возможность дать больше — надо давать. А не копить на черный день, который никогда не наступит.
— Ее черный день наступил, — с надрывом сказала Лена. — В тот момент, когда собственный сын оценил любовь матери в пятьсот тысяч и посчитал бракованной.
Женщина встала и ушла в комнату, в маленькую гостевую, которую когда-то они мечтали отдать будущему ребенку.
Ребенка теперь не хотелось. Мир, построенный на деньгах, даже на больших деньгах, оказался слишком шатким и очень, очень холодным.
А где-то в старой панельной пятиэтажке одинокая женщина перестала печь курники, потому что их некому было теперь нести.