Лидия Петровна относилась к своей кладовой с тем же благоговением, с каким иные относятся к алтарю.
Прохладное помещение в глубине старого дачного дома пахло сырым кирпичом и сушеным укропом.
Полки, идеально выстроенные, ломились под тяжестью банок. Здесь был весь цвет и вкус ее труда: рубиновое варенье из смородины, янтарное — из абрикосов, хрустящие огурчики с душистыми соцветиями укропа, лечо, густое и пахнущее дымком, квашеная капуста с клюквой.
Каждая этикетка, аккуратно подписанная ее твердым почерком: «Клубника, июнь 2025», «Огурцы-корнишоны, июль 2025».
Невестка, Алёна, появилась в ее жизни, как яркая, шумная бабочка. Городская, современная, с маникюром, она вышла замуж за сына Лидии Петровны, Андрея, и с первых дней дала понять, что считает деревенские привычки свекрови милыми, но устаревшими.
Она никогда не предлагала ей помощи, зато с удовольствием ела огурчики и варенье, причмокивая: «О, как вкусно!».
Однажды Лидия Петровна не выдержала и пригласила ее приехать после сбора урожая.
Однако Алёна нашла сто причин: то работа, то усталость, то просто не хотела «стоять весь день у стола».
— Мам, ну зачем столько? — говорила она, грациозно обходя разложенные на столе килограммы перцев. — В супермаркете круглый год все есть.
— Там не то, — коротко отвечала Лидия Петровна, безжалостно шинкуя капусту. — Там химия. А это — свое.
— Свое время и нервы, — вздыхала Алёна и уходила читать в гамак.
Осенью, когда гостиная напоминала филиал овощной базы, к Лидии Петровне начали заглядывать соседки. Не просто так, а с пустыми банками.
— Лидочка, если не жалко, твоих огурчиков… У меня внуки обожают.
— Лидок, спасибо за то варенье, муж с чаем умял полбанки за раз!
Лидия Петровна угощала щедро, с чувством выполненного долга. Это была часть негласного дачного кодекса — делиться излишками, поддерживать, одаривать.
Алёна наблюдала за этим сначала с недоумением, потом с растущим интересом и вскоре включилась.
Сначала она просто помогала донести банку до калитки. Потом стала вручать ее сама, с той своей ослепительной, продающей улыбкой:
— Ольга Ивановна, держите! Мама Андрея старалась, но я тоже выбирала самые лучшие огурчики!
Соседка улыбалась в ответ, благодарила уже обеих. Потом Алёна пошла дальше. Она начала формировать «подарочные наборы».
Брала с полки банку малинового варенья («Для Светланы Петровны, у нее давление, малина полезная»), банку соленых грибов («Дяде Васе, он охотник, с водочкой оценит»), банку аджики («Молодой семье у нового дома, пусть остренького попробуют») и несла, не спросив.
Лидия Петровна впервые заметила пропажу, когда собралась отнести соседке-пенсионерке Тамаре Семеновне ее любимую вишню. Банки на привычном месте не оказалось.
— Алёна, ты не видела вишню? Банку с красной крышкой?
— А, я ее вчера Валентине отнесла! — весело откликнулась невестка, поливая герань на веранде. — Она же сказала, что у нее внучка приезжает. Думаю, девочке понравится.
— Но эта вишня… Я ее для Тамары Семеновны берегла. У нее диабет, ей только такая и можно.
— Ой, ну извините! — лицо Алёны выразило легкую, дежурную досаду. — Я же не знала. Вы же мне не говорили.
На следующий день обнаружилась пропажа фирменных кабачков в томате, на которые Лидия Петровна потратила целое воскресенье.
— Кабачки? — Алёна брови удивленно подняла. — Я их Михаилу отдала. Он нам дорожку к участку щебнем засыпал. Надо же людям добро возвращать!
Это было уже не просто бесцеремонность, а система. Алёна, не вложив в заготовки ни минуты, ни капли пота, присвоила себе право ими распоряжаться.
Она раздавала направо и налево, зарабатывая репутацию щедрой, хозяйственной, внимательной женщины.
А Лидия Петровна оставалась в тени — просто старухой, которая много варит. Разговор по душам с невесткой не помог.
Лидия Петровна, стиснув зубы, попросила Алёну не трогать заготовки без спроса.
— Конечно, конечно! — кивнула женщина. — Просто я думала, что мы семья, и у нас все общее. Я хочу помогать и поддерживать ваши… хм… социальные связи.
У Лидии Петровна от этой словесной шелухи свело скулы. Ее мир на глазах рушился.
Порядок, в котором каждая банка имела свое место и своего будущего едока, был нарушен.
Она начала прятать самое ценное — те самые огурчики особого посола, яблочный сидр для Андрея, малиновое варенье-пятиминутку.
Прятала, как крот, по дальним углам кладовой, за пустыми ящиками... в собственном доме.
Кульминация наступила в канун Рождества. Лидия Петровна традиционно готовила подарки для близких: для сестры — груши в сиропе, для старой подруги — бруснику, протертую с сахаром.
Она с вечера отставила нужные банки на стол в кладовке, чтобы утром красиво упаковать. Утром на столе было пусто.
Сердце у Лидии Петровны упало, а потом поднялось комом гнева к самому горлу.
Она зашла в комнату, где на праздники расположилась невестка с сыном. Алёна, уже одетая по-городскому нарядно, красила губы, глядя в маленькое зеркальце.
— Груши. Брусника. Где?
— А, мам! — Алёна обернулась, сияя. — Я их забрала. У нас сегодня корпоратив у Андрея, а у его начальницы, тут недалеко, я знаю, дети обожают груши. И брусника для иммунитета — актуально. Решила преподнести от нас. Как-никак, карьерный момент.
В Лидии Петровне все оборвалось. Она сжала кулаки и с ненавистью посмотрела на невестку.
— Пойдем, — сказала Лидия Петровна ледяным голосом.
— Куда? Я опаздываю…
— Пойдем в кладовую. Сейчас же.
Алёна, пожав плечами, проследовала за ней. Лидия Петровна закрыла за ними дверь. В тесном, прохладном пространстве пахло уксусом, специями и землей.
— Ты видишь эти полки? — тихо спросила свекровь, не глядя на невестку.
— Ну, вижу. Ваши сокровища.
— Это не сокровища, а моя работа, мои мозоли, моя бессонница, мои деньги на сахар и соль. Это все для семьи, для гостей и для тех, кого я сама захочу одарить.
— Да мы же одна семья! — попыталась парировать Алёна, но в голосе уже слышалась нотка раздражения. — Что за жадность? Я же не себе, я людям! Вы сами всех ими одариваете!
— Есть разница, — голос Лидии Петровны начал набирать силу, оставаясь при этом ровным. — Между тем, чтобы дарить от чистого сердца, и тем, чтобы раздавать чужое, выслуживаясь. Ты украла у меня не банки, а право решать, кому и что дарить. Ты превратила мою работу в свою мелкую разменную монету.
— Ой, какая драма! — фыркнула Алёна, краснея. — Нашли, из-за чего скандалить! Банка варенья!
— Не банка! — вдруг крикнула Лидия Петровна, и эхо ударило о кирпичные стены. — Все! Все банки! Мое уважение в этом доме! Ты пришла сюда и решила, что все твое — твое, а все мое — тоже твое. Ты хозяйничаешь, не сделав и грядки! Ты строишь из себя дарительницу, не купив и пакета сахара!
Она шагнула к ближайшей полке, схватила большую трехлитровую банку с солеными огурцами, теми самыми, с укропом и хреном.
— Вот! Видишь? Каждый огурец я отбирала, мыла, укладывала. Каждый зонтик укропа — с моей грядки. Это — мое. А ты берешь это и несёшь, например, Валентине, чтобы она тебе потом место в очереди уступила?
Алёна отступила к двери, глаза ее округлились, но не от страха, а от ярости.
— Вы… вы совсем рехнулись! Я всё Андрею расскажу!
— Расскажи! — грохнула Лидия Петровна, ставя банку обратно с таким стуком, что, казалось, стекло треснет. — Расскажи, как ты воруешь у его матери и раздаешь направо и налево, чтобы выслужиться перед чужими! И знаешь что? С этого момента твоя рука не притронется ни к одной, слышишь, ни к одной банке в этом доме. Ты здесь больше ничего не получишь. Потому что ты — наглая дармоедка. Иди ты со своими городскими манерами… иди ты вон из моей кладовой и из моей жизни, пока не научишься отличать свое от чужого.
Она распахнула дверь. Яркий зимний свет ударил в глаза. Алёна, бледная, с трясущимися губами, выскочила, как ошпаренная.
Лидия Петровна осталась стоять среди своих рядов, дыша тяжело, с ощущением, будто вывернула наизнанку собственную душу, вытряхнула из нее накопившуюся пыль обиды и унижения.
Андрей, конечно, пришел к матери «разбираться». Он сидел на кухне и нервно мял в руках полотенце.
— Мам, это перебор.
— А ее тихое воровство и унижение моего труда — не перебор? — спросила Лидия Петровна устало. — Она думала, я терпеливая? А у вещей, сынок, и у терпения есть дно, как у этой банки, — добавила мать и ткнула пальцем в пустую трехлитровку на столе.
— Сначала она берет огурчик, потом — банку, а затем уже и право распоряжаться моей жизнью. Остановить мне ее надо было еще на огурчике, но я хоть и опоздала, все-таки остановила эту наглую дармоедку. Никогда мне ничем не помогла, однако бежала впереди меня с банкой варенья. Бессовестная...
— Мама, может, не стоит уже так-то? — промямлил Андрей, понимая, что мать абсолютно права.
— По-другому было никак не достучаться. Я раз сказала, а она плевать хотела на мои слова. Теперь точно запомнит на всю жизнь! — строго гаркнула в ответ Лидия Петровна.
Сын решил не спорить и не настаивать на том, чтобы мать простила его жену. Зато он попытался надавить на Алёну, чтобы та извинилась за свою наглость.
Однако женщина послала мужу к черту и сказала, что не считает себя виноватой.
С тех пор в доме воцарился холодный, неудобный мир. Алёна перестала приезжать на дачу.
Полки в кладовой стояли нетронутые, застывшие во времени. А Лидия Петровна в тот год делала заготовок в два раза меньше.
Ровно столько, чтобы хватило ей одной и сыну, когда он заезжал один, молчаливый и виноватый.