Анна Петровна всегда жила в своем мире, где врач — это жулик, который хочет выкачать деньги; аптека — рассадник химии, отравляющей тело; а все болячки лечатся правильным питанием, банькой да травками, собранными в положенное время в экологически чистых местах.
Сын Алексей, тихий и мягкий инженер, давно махнул рукой на убеждения матери.
Он научился отшучиваться и молчать. А вот его жена, Лена, пыталась встроиться в эту систему.
Все началось с усталости Анны Петровны. Однако она с упорством, достойным иного применения, месяц лечилась отваром из расторопши и лопуха.
Потом появился кашель, который женщина списывала на «простуду от кондиционера в магазине». Лена, фармацевт по образованию, тут же забила тревогу.
— Мам, нужно к врачу. Хотя бы на рентген. Это может быть что-то серьезно.
— Что ты, как все эти городские, зациклилась на врачах? — отмахивалась Анна Петровна, нарезая на кухне корень имбиря. — У меня иммунитет отличный. Вот пропью курс полыни, все как рукой снимет. Это же природный антибиотик!
Лена закусила губу, сжимая в кармане кофты флакончик с обычными витаминами, которые хотела незаметно подсунуть свекрови. Алексей лишь вздыхал.
— Лен, не нарывайся. Сама знаешь, как она на все это реагирует.
Но Лена не могла. Она видела, как тает свекровь, как тени под ее глазами становится все темнее.
После долгих уговоров, скандалов и даже слез Анна Петровна, скрепя сердце, пошла в поликлинику.
— Только чтобы вы отстали, — пробурчала она.
Молчание после обследования было страшнее крика. Врач, уставшая женщина в белом халате, смотрела на них с немым укором.
— Почему так поздно? — казалось, висело в воздухе. Диагноз прозвучал как приговор: рак легкого. Но еще не был озвучен этап.
Анна Петровна выслушала ее, побледнев, но не сломавшись.
— Операция, — сказала она не вопросом, а констатацией. — И химия. Эта отрава.
— Анна Петровна, нужно полное обследование, чтобы определить стадию и тактику, — пыталась быть мягкой врач.
— Тактику? Моя тактика — не травиться. Я буду лечиться правильно. Травы, голодание по Брэггу. Я читала.
— Мам, это не простуда! Это рак! Без лечения… — не выдержала Лена, которая пришла вместе с ней.
— Без вашего «лечения» я хотя бы умру человеком, а не облученным овощем! — вспыхнула Анна Петровна. — Вы, молодые, ничего не понимаете. Природа все дает. А вы со своей химией лезете… Это они специально, чтобы народ косить.
Алексей попытался вставить слово, но его голос потонул в возмущениях матери и не был услышан.
В тот день они уехали, хлопнув дверью. Лена рыдала от бессилия, Алексей молча сжимал руль.
А Анна Петровна заваривала себе новый сбор — чистотел, болиголов, аконит. Яды против яда, как она считала.
Лена не сдавалась. Она привозила статьи, исследования, искала клиники, договаривалась о консультациях с онкологами, которых знала через работу. Каждый визит превращался в битву.
— Вот, мама, посмотрите, этот врач очень хороший. Согласен вас принять.
— Продался фармацевтическим компаниям, — отрезала Анна Петровна, поливая кактус на подоконнике. — Ты, Лена, меня вообще не слышишь и не пытаешься понять. Ты хочешь меня убить своей заботой.
— Я хочу вас спасти! — кричала Лена, теряя остатки самообладания. — Вы же видите, вам хуже! Вы еле ходите!
— Это кризис исцеления! Организм борется! — парировала свекровь. — А ты его химией добить хочешь.
Алексей метался между ними, как маятник, пытаясь примирить. Он уговаривал мать, потом успокаивал жену: «Она не вечно будет упрямиться, поймет».
Но Анна Петровна не понимала и угасала. Точку поставило очередное обследование, на которое ее силой, под предлогом «проверить динамику», уговорил сын. Четвертая стадия. Метастазы. Врач на этот раз не церемонился.
— Теперь только паллиативная помощь. Обезболивание. Шансов на ремиссию… практически нет. Время упущено.
В тот вечер они втроем сидели на кухне, в гробовой тишине, когда Анна Петровна вдруг вскинула голову.
Ее глаза, глубоко провалившиеся в темных кругах, горели лихорадочным, нечеловеческим блеском.
— Довольны? — прошипела она, ее голос был похож на скрежет камня. — Добились? Сначала уговаривали, потом таскали по этим вашим застенкам… Чтоб услышать это?
— Мама, успокойся, — робко начал Алексей.
— Молчи! — она ударила ладонью по столу, и чашка со звоном упала на пол. — Оба вы… Но она! — дрожащим пальцем она ткнула в Лену. — Ты! Ты же должна была знать! Почему не настояла?! Почему не заставила?! Ты виновата! Ты с самого начала хотела меня в землю уложить! Невестка! Чужая кровь!
Лена онемела. Она сидела, вжавшись в стул, и слушала этот поток безумия и отчаяния.
— Я… я пыталась, — выдохнула женщина.
— Слабо пыталась! Надо было на колени встать, реветь, умолять! А ты как робот: «статья», «врач», «протокол»! Ты меня не спасала, ты отмахивалась! Тебе лишь бы совесть была чиста!
Алексей пытался вставить слово, обнять мать, но она оттолкнула его с силой, которой, казалось, у нее уже не могло быть. Женщина стояла, покачиваясь. Казалось, она вот-вот упадет.
— Ладно… — голос ее внезапно стал тихим. — Ладно. Раз так… Раз я уже практически труп, по вашим словам… Я одна не пойду, — она медленно перевела взгляд на Лену. — Если умру, с собой тебя заберу. Понимаешь? В могилу. Будешь лежать рядом. Вечно. Будешь мне прислуживать и там. Это твоя расплата.
На кухне повисла тишина. Лена медленно поднялась. Она ошарашенно посмотрела на старую, больную, обезумевшую от страха и боли женщину, и на своего мужа, который стоял, опустив голову.
— Хорошо, — вдруг сказала Лена на удивление ровным, безжизненным голосом. — Говорите, что хотите. Вините меня, угрожайте... Но я сюда больше не приду.
Она развернулась и вышла из кухни. Алексей кинулся за ней.
— Лена, подожди! Она не в себе! Она не понимает, что говорит!
— Понимает, — отозвалась Лена, уже надевая пальто в прихожей. — И говорит ровно то, что думала все эти годы. Я — чужая. Я — виноватая. Я — козел отпущения. Хватит.
— Но она умирает!
— Да. И я не хочу, чтобы ее смерть убила и меня. Я не буду тебе мешать ухаживать за ней. Делай ,что должен. Она — твоя мать. Найми сиделку, если нужно. Но я здесь больше не появлюсь. Не могу! — она ушла, хлопнув входной дверью.
Алексей остался стоять на пороге, разорванный надвое. А из кухни доносился сдавленный плач матери, понимавшей, что пришел конец.
Лена сдержала свое слово. Она не звонила, не писала, не спрашивала о свекрови.
Алексей ездил к матери теперь один. Анна Петровна, оставшись с сыном и приходящей медсестрой, уже не говорила о том, чтобы хочет «забрать» Лену с собой.
Ее ярость сменилась апатией, а потом — детской, беспомощной обидой на весь мир. Она спрашивала у Алексея:
— А почему Лена не приходит?
И он, стиснув зубы, отвечал:
— Не может, мама.
Больше они эту тему не поднимали. Да и не до этого уже было, честно говорят. Пожилая женщина быстро угасала на глазах. Через три месяца Анны Петровны не стало.