Мухи налетели после ужина. Да так много, что поп Колька крестился и причитал: «Господи помоги, Господи помоги…»
На следующий день баба Тоня велела принести воду из реки.
Тамара, только-только пришедшая в себя, вопила:
— Не нужно, прошу вас! Я хочу к маме, хочу к маме!
"Кромка льда" 12 / 11 / 1
За водой пошёл Кирилл. Принёс два ведра.
Баба Тоня опять всех выгнала.
Раскрыла Тамару. Сначала брызгала на неё. А потом просто вылила всю воду из ведра.
Девочка визжала, и опять потеряла сознание.
— Ну всё, всё… — бормотала под нос баба Тоня. — Жить будешь!
После того дня Тамара покрылась коричневатой корочкой, а потом под корочкой стала нарастать светло-розовая кожа.
К тому времени баба Тоня уже собралась домой. Вместо обещанных нескольких дней, пробыла с детьми в подземелье больше месяца. Называла всех внуками, готовила кушать, а вечерами рассказывала сказки.
Подростки слушали бабушку с упоением и завидовали Кириллу, Степану и Катьке.
Перед отъездом баба Тоня сказала Тамаре:
— Я тебя с рекой подружила. Плохо будет, иди к реке, искупайся, если погода позволяет. Ушла из тебя твоя страшная болезнь.
Все благодарили бабу Тоню за проведённые с ними дни, уговаривали переехать к ним. Она пообещала вернуться к Новому году.
В конце декабря 1935 года Кирилл поехал за бабушкой.
Его встретил заколоченный дом. Баба Тоня умерла через несколько дней после возвращения из города.
Кирилл долго сидел у могилы. Потом с помощью соседа открыл дверь. В доме было убрано. На столе лежал конверт.
— Под подушкой у неё нашли, — виновато сказал сосед. — Положили на стол. Кто-то сказал, что ты приехать должен. Вот чтобы не затерялось, сюда и положили.
Кирилл взял конверт. Слёзы капали из глаз. Он нервно вытирал их рукавом.
— Да чего ты стесняешься? — добродушно произнёс сосед. — Слёзы-то льются. Куда их денешь? Плохо нам без Антонины, ох как плохо. Хорошая была баба.
Только вот силу свою никому не передала. А без неё нам худо. Давеча Ирка-хромоножка руку сломала. Баба Тоня мигом бы её вылечила. А фельдшерица отправила в город. Там рука у Ирки распухла. Ничего не придумали, как ампутировать. Вот так вот, Кирилл! Плачут тут все… Ладно, сиди тут, читай письмо. Я к себе.
Кирилл открыл письмо.
Мелким почерком было написано довольно много.
«Дорогие мои Кирилл, Степан, Катерина, Тамара, Савелий, Гуля, Николай, Абрам, Елена! Вы скрасили последние дни моей жизни».
После первых строк Кирилл отложил письмо и зарыдал.
Когда успокоился, начал сначала:
«Дорогие мои Кирилл, Степан, Катерина, Тамара, Савелий, Гуля, Николай, Абрам, Елена! Вы скрасили последние дни моей жизни. Спасибо вам, дорогие дети, за ваши чистые души, за ваше желание жить и делать добро. Никогда не обижайте друг друга. Я буду рядом с вами. Даже если вы меня не замечаете, всё равно помните о бабушке Тоне.
Кирилл, дорогой мой внук! И даже если в тебе не течёт моя кровь, знай, что я ни на минуту не пожалела, что забрала тебя с собой. Мы с дедом нашли тебя на вокзале. Ты сидел под деревом рядом с собакой. Помнишь Жульку? Ты должен её помнить. Жулька зализывала рану на твоей коленке и нас к тебе не подпускала. Хитростью дед взял тебя на руки. Собаку увязалась с нами.
Так ты пришёл в нашу семью. Считай своим днём рождения 8 ноября 1918 года. Это тот день, когда у тебя появились бабушка и дедушка. На вид тебе было около года…»
Кирилл помнил Жульку. Собака умерла, когда ему было 10 лет. С Жулькой было связано много историй из детства. Она и рыбу умела ловить лучше всякого рыбака, и уток в загон отправляла, когда те не слушались хозяина, и потерявшихся колхозных коров находила.
Жулька была лучшим другом Кирилла. И когда она умерла, Кириллу казалось, что от его сердца отрезали кусок и закопали вместе с собакой.
Дальше в письме было обращение к Степану:
«Степан, мой дорогой внук! Тебя мы нашли 9 июня 1919 года на ярмарке. Дед пошёл покупать валенки на зиму. Продавала их в тот день одна старушка. Смешливая такая старушка. Мы подходим, она нам говорит:
— Говорящие валенки не желаете? — и смеётся.
А я только тогда заметила, что в валенке сидел ты. Только глаза было видно и макушку. Дед расхохотался и вдруг ляпнул:
— Ну коли валенки говорящие, так давай нам их! Говорилку тоже заберём!
Старушка к деду в ноги бросилась и запричитала:
— Родненький, забери его! Бесплатно отдам вместе с валенками. Уморилась я с ним. Стара, чтобы детей воспитывать. Живём впроголодь. Сын погиб, невестка утопилась.
А на меня этого оставили. Он есть хочет всё время. Зубов нет у него, у меня тоже нет. Как мне его выкормить? Забирай, родненький. Хочешь, вот ещё валенки для жены возьми. Пригодятся.
Дед сначала отнекивался. А потом на меня уставился и спрашивает:
— Ну что, Тоня? Валенки говорящие забираем?
А я что… Я согласилась. Так у нас появился Стёпка. Говорливый ты был, жуть! Дед тебя потом часто в валенок сажал и посмеивался. А ты и рад был».
Кирилл улыбнулся. Он помнил, как Стёпка в валенке сидел. Мал был и сам тогда, но в памяти это сохранилось.
«Катерина, внученька моя дорогая! Не дано было тебе мамкиного молока отведать. Лежала ты 19 августа 1921 года в поле и кричала. Маленькая ты была, в кровушке материнской вся. А матушка твоя богу душу отдала.
Ездили мы с дедом по соседним сёлам с тобой и телом твоей матушки, родственников искали. Никто вас не признал. Пришлось тебя с собой забрать, а матушку похоронить.
В Егоровке её предали земле. Имя ей по святцам дали. Христина. Могилка её на пригорке. Самая заметная. Дед такой крест сколотил, что его за версту видать.
Стёпкино имя старушка назвала тогда. А Кирилла и Катерину мы сами назвали. Дед называл. По именам своих родителей.
Вот такие дела. Когда деда забрали, я хотела руки на себя наложить. Что-то стало мне трудно. Выгнала вас. Прощения за это просить не буду. Неизвестно, что сталось бы с вами. Забрали бы в ссылку или ещё куда. Здесь вы хотя бы вместе.
Низко кланяюсь перед Савелием. Это ж кто породил этого ангела?
Счастья всем вам, дети мои! Силы заканчиваются, да и писать уже нечего. Храни вас Бог, аминь…»
Кирилл дочитал, прижал письмо к сердцу.
Остался ночевать в доме. Затопил печь.
Ночью ему показалось, будто его кто-то позвал.
Он вскочил, стал озираться по сторонам.
А в доме темнота! Двора в печи потрескивают.
Подошёл к окну, на улице было ветрено. Он вглядывался в темноту и вдруг ему почудилось, что под старой липой танцует девушка в белом платье. Да такая красивая, что не описать словами. Кирилл накинул тулуп и выбежал на улицу. Быстро обошёл дом, потёр глаза.
А она танцует. Рукой к себе манит. На голове у неё ободок со сверкающими камнями, на запястьях браслеты позвякивают.
— Во дела! — прошептал Кирилл. — Ты кто?
Девушка улыбнулась и исчезла.
Кириллу стало не по себе. Он схватился за голову и побрёл домой. На пороге упал.
Когда очнулся было уже утро.
Замёрз так, что не чувствовал ни рук, ни ног.
Кое-как заполз в дом. Руки приложил к печной дверце. А она еле тёплая. Отогрелся. Затопил опять.
— Так и замёрзнуть немудрено, — сказал он вслух.
Стал собираться. Положил в мешок рушники, которые вышивала баба Тоня, именные ложки. Их дед заказывал на ярмарке для каждого ребёнка. Открыл крышку комода.
На ровно сложенной стопке новых простыней лежал газетный свёрток.
В нём было три фотографии. На одной дед и баба Тоня, на другой они же и маленький Кирилл. На третьей девушка в белом платье из ночного видения Кирилла с надписью на обратной стороне: «Мамушке Степаниде и отцу Михаилу от Тонечки в институтские дни. Июль 1888».
Кирилл перекрестился, поцеловал фото и решил, что это баба Тоня приходила прощаться.
В родном доме прожил ещё три дня.
Потом заколотил дверь, попрощался с соседом и вернулся в город.
Письмо читал вслух перед всеми Савелий. Катька рыдала так, что еле её успокоили.
В тот день решили опять собирать общак.
Тамара уже была здорова. Но как страшно ей было думать о возвращении домой!
Савелию она рассказала, как попала в город. Он говорил, что готов домой её отвезти, но Тамара не захотела.
Она не понимала, почему ей так нравится в этом подземелье.
— Ну я ещё немного побуду с вами. Ещё немного и домой.
— Мамка там нервничает. А ты... — укоризненного говорил Савелий.
Но Тамара упрямилась.
Инга так и не вернулась.
Несколько раз в гости приходили Санька со Светой. Приносили конфеты и мандарины.
Тамара никогда не видела мандаринов. Долго держала в руках, обнюхивала.
Она очень сдружилась с Гулей. Та стала брать её с собой на работу. Тамара помогала одевать детей на прогулку, мыла за ними горшки. Первые заработанные деньги отдала Савелию.
***
Домой возвращались в кромешной темноте. Анастасию укачало в машине. Пётр нервничал, плохо видел дорогу.
Кое-как добрались домой.
Пётр высадил Настю, а сам поехал отдавать машину председателю.
Марфа Игнатьевна сидела на крыльце, заприметив дочь, запричитала:
— Ну что, нашли беглянку?
— Ой, мама, не трогайте меня!
Настя прошла мимо матери.
— Так нашли беглянку-то? — повторила Марфа Игнатьевна.
— А что, не видно? — съязвила Анастасия. — За мной бежит. Неужто вы ослепли, матушка?
— Дура ты, Настька! Разве ж можно с матерью так? Я тут места себе не нахожу. Сеньку твоего кормлю, а ты вот так. Уйду я от вас, коли мать ценить перестали!
— Да идите, идите! Я догонять не стану.
Настя еле-еле дошла до кровати, прилегла и заплакала.
Утром Пётр Александрович уже ждал её.
Марфа Игнатьевна подливала агроному чай, хлопотала около него.
— Ох, какой вы заботливый! Какой мужчина пропадает в холостяках! А Настька у меня не на тех мужиков глядела. Выбрала себе... Бросил он её малахольную. А вот Пётр Александрович не бросил бы! Верно ведь?
— Верно-верно, — кивал Пётр, посмеиваясь.
Анастасия чувствовала себя неважно. Но на работу собралась.
Через два дня из города передали письмо. В нём было приглашение на опознание.
Настя прочитала и по стеночке сползла на пол.
Продолжение тут
Все книги здесь