Екатерина (Мама Мира) Матвеева

Ну знаете… такой уставшей, грустной дамой, которая всё время думает о болезни, боли и чём-то тяжёлом. Если знать мою историю хотя бы частично, читать мои тексты про самочувствие, про потери, про то, как иногда тяжело мне даётся даже обычная жизнь — логично предположить, что я должна быть вечно “не в ресурсе”. Люди буквально “ловят” мои улыбки в коротких видео, а потом пишут что-то вроде: Потому что они просто не видят меня настоящую в общении. Иногда даже слишком. Порой ловлю себя на том, что начинаю улыбаться людям автоматически — тепло, включённо, с каким-то почти детским желанием поддержать...

Однажды подруга, говоря о нашей ровеснице, бросила: — Прикольная тётка. И я помню своё почти автоматическое: — Тётка?.. А она засмеялась: — Ну а кто? Я — тётка, ты — тётка. Или ты у нас девушка? Не потому, что в самом слове есть что-то “запрещённое”. А потому что очень часто за ним стоит странное, почти привычное женское самообесценивание. Иногда настоящая глубина, красота и личность только начинают раскрываться после сорока. А иногда — после болезни. После потерь. После выживания. Я, например, после всего пережитого вообще особенно остро чувствую ценность Жизни и внутреннего движения...

Есть мысли, которые сначала кажутся просто красивыми словами из интернета. Ну знаете, из серии “люби себя”, “береги себя”, “ты у себя один”. Смотришь на них, киваешь, даже соглашаешься. А потом однажды жизнь берёт тебя за плечи — и буквально вдавливает это понимание внутрь. Помню один вечер в отделении реабилитации ЦКБ. Мы разговаривали с медсестрой — очень тёплой, светлой девушкой. Она сказала, что работники всем отделением наблюдают за мной: как я занимаюсь, как восстанавливаюсь, как стараюсь держаться, ухаживать за собой, не “разваливаться” внутренне...

И обязательно рядом взрослые, которые “лучше знают”: Потому что “это престижно”, “там деньги”, “нормальная профессия”. И сидит ребёнок с глазами побитого спаниеля, зубрит что-нибудь ненавистное и пытается поверить, что именно так выглядит путь к счастливой жизни. Какой процент людей в итоге вообще работает по специальности, выбранной в 16–17 лет? Хотя первую профессию выбирала сама. По компромиссному принципу: «ни вашим — ни нашим». И всё было вполне перспективно ровно до тех пор, пока страна внезапно не решила жить по-другому...

И я сейчас не только про свои ноги, которые и без того ходят весьма условно. Я скорее про внутреннее состояние. Выдались очень тяжелые полторы недели. Из тех, после которых внутри будто что-то осыпается. Когда слишком много тревоги, напряжения, недосыпа, страха, внутренних качелей и попыток держаться “на морально-волевых”. Помню, однажды я спросила старшую дочь Арину, почему она ни разу не пришла ко мне в больницу за четыре месяца после (первой) операции на мозге. Тогда ей было всего 12 лет. И, Господи, сколько же в этом оказалось правды...