Люди Как Люди

— Ключи от дачи я нашла в маминой сумке, — сказала Людмила и положила связку на стол между чашками. — Три штуки. Один наш, один Серёжин. А третий чей? Брат поднял глаза от телефона. Сестра Нина, сидевшая с краю, перестала помешивать чай. — Может, соседский, — сказал Сергей. — Она с Петровной менялись, когда уезжали. — Петровна три года как в Саратове у дочери. А этот ключ новый. Видишь, зубцы блестят. Его делали в последний год. После маминых похорон прошло девять дней. Поминки справили вчера, всё разобрали, перемыли, расставили...

— Кира, хорош ковыряться со своими щепочками, завтра с утра сюда приедет фура с профилем, освобождай центральный ряд, — Антон даже не снял уличные ботинки, оставляя на сухой доске следы мокрой глины. — Договорились же: под склад мне нужна вся левая половина. Твои комоды вполне уместятся в углу. Его тяжелая ладонь хлопнула по крышке орехового секретера середины XIX века, на которой сохли слои шеллачного лака. На зеркальной поверхности остался жирный отпечаток пальца. Я не поднимала глаз от стамески...

— Настя, ты же понимаешь, что больше здесь не работаешь? — Вероника даже не подняла глаз от своего свежего маникюра. Она сидела в моем кресле, откинувшись на кожаную спинку, и с небрежной грацией перебирала на столе папки. Мои папки. — Заявление по собственному лежит на столе. Подпиши и свободна. Я осталась стоять в дверях собственного кабинета. В руке еще переливалась холодная ручка тяжелой входной двери, на которой с внешней стороны висела табличка: «Генеральный директор — Астахова Н. В.». — Вероника, ты адекватная? — я опустила сумку на диван у входа, пытаясь удержать ровный тон...

— Квартира будет Верина. Зоя Фёдоровна сказала это, не поднимая глаз от тарелки. Ложка в руке Тамары замерла над борщом. — Что ты сказала? — Нотариус был в пятницу. Всё оформлено. Вера, стоявшая у плиты с половником, медленно повернулась. На лице у неё не было ни радости, ни торжества, только растерянность человека, которому внезапно вручили чужой чемодан. — Зоя Фёдоровна, я не просила. — Ну конечно, не просила, — Тамара отодвинула тарелку так, что борщ плеснул на скатерть. — Ты у нас вообще никогда ничего не просишь...

— На бланке музея, с печатью. «Образ второй половины двадцатого века, стилизация, музейной ценности не представляет, к фондам не относится». Три строки, Сима. Подпись твоя. Эсфирь Львовна не обернулась. Она стояла на табурете перед буфетом и протирала стекло киота ваткой, смоченной в уксусе. Вязаные носки, халат в мелкий цветок, спина прямая, как на трибуне. Семьдесят лет, тридцать четыре из них она заведовала районным отделом культуры, и поручения до сих пор отдавала затылку собеседника. Серафима стояла в дверях гостиной с пакетом мандаринов...