Закулисье семейной жизни... Реванш или ничья.

Шло время. Лето переходило в мягкую, терпкую осень. У Марины будто бы появилась двойная жизнь: дневная — та, где она ходит по рынку, достаёт овощи, слушает вечные мамины наставления, и вечерняя — где на курсах акварели она становилась не чьей-то дочерью, а женщиной, у которой есть имена, надежды и чужие судьбы рядом. На этих занятиях Марина познакомилась с Яной и Татьяной. Две женщины, каждая со своей историей, но вдруг оказалось — внутри у обеих тот же запутанный клубок. Татьяна смеялась своим...

Есть в каждой семье такие негласные правила, которые передаются даже не словами, а взглядом, манерой поставить чашку на стол или терпеть мужские выкрутасы, кивая: «А что поделаешь… так заведено». У Марины это тянулось издалека — как прядь в старинном шерстяном платке, что перехватывает каждый сменщик женской судьбы. Терпела бабушка, Мария Петровна: строгая, с горьким прищуром, вечно в переднике. Муж, дед Григорий, пил, грубил, но «зато дом полная чаша, а без мужика — и жизни-то нет», — повторяла она...

Никто не становится счастливым на страхе и обиде. Тепло к себе — это не эгоизм, это такая же любовь, как и к родным. Маленькая кухонька, запах наваристого бульона и голос — такой знакомый, только с годами он стал резче, как нож для хлеба: хрусть, и сердце — навылет. Вот Марина. Пятьдесят девять ей, а всё ещё — «Мариночка». Всё ещё мусолит старую правду: пока мама жива — я должна, долг, судьба, привычка. --- Лето шумит за окном густо и лениво. Марина на кухне — моет фасоль, ловко рубит морковь. Вдруг...

Мария Семёновна Лебедева сидела у окна своей уютной трёхкомнатной квартиры на шестом этаже сталинской многоэтажки, провожая взглядом мрачный октябрьский дождь. За этими тяжёлыми каплями скрывались не только сырость и серость, но и тяжесть её собственных тревог. Капли стекали по стеклу, словно слёзы, которые она уже не могла себе позволить выплакать вслух. Вчера Николай Иванович снова пришёл поздно. Нет, не просто поздно — под утро. От него тянуло перегаром, в голосе его слышались только раздражение и усталость, а железная тишина между ними звенела громче любых упрёков...