Елизавета Исаева

О нём не принято говорить вслух так же часто, как о политиках или артистах, но стоит назвать фамилию — и в памяти сразу всплывает целая эпоха. Нулевые. Москва, где миллиарды ходили быстрее слухов, а личная жизнь богатейших людей страны обсуждалась шёпотом, но с нескрываемым азартом. Керимов — один из тех, кто сделал состояние не на публичности, а на умении оставаться за кулисами. При этом его имя годами всплывало в светских хрониках рядом с самыми громкими женскими фамилиями времени. Фриске, Волочкова,...

Королевское происхождение давно перестало быть синонимом безупречной красоты. В реальности всё куда честнее и жёстче: титул не гарантирует симметричное лицо, точёный профиль и удачный ракурс. Более того — именно монархические семьи чаще других становятся витриной, где любое отклонение от глянцевого стандарта рассматривают под увеличительным стеклом. Без жалости. Без скидок. Эти женщины не прячутся. Не маскируются под «иконы стиля». Они существуют в поле постоянного взгляда — и именно поэтому особенно интересны...

Её имя в нулевые произносили шёпотом и вслух — одинаково часто. Анастасия Калманович не была певицей номер один, не собирала стадионы и не играла главные роли в большом кино. Но она была везде. В ресторанах, на закрытых вечеринках, в списках «приближённых», рядом с теми, кто решал, кому жить красиво, а кому — исчезнуть без следа. В ту эпоху это значило куда больше, чем талант или диплом. Её часто называют первой «охотницей на богатых мужей». Формулировка грубая, но она родилась не на пустом месте...

Истории женщин, родивших от женатых мужчин, в России всегда подаются одинаково: виноватая, тайная, разрушившая. Удобный образ. Он избавляет от необходимости разбираться в деталях, характерах и длинных цепочках решений. Но за громкими заголовками почти всегда скрывается куда более сложная конструкция — без чёрных и белых сторон. Герои этих историй — не жертвы и не хищницы. Это известные женщины, живущие в публичном поле, где личная жизнь мгновенно превращается в общественное достояние. И именно поэтому к их выборам стоит относиться трезво, без истерик и морализаторства...

Её имя когда-то произносили с придыханием — короткое, звонкое, удобное для заголовков. Оксана Баюл. Девочка, которая вышла на лёд и забрала всё сразу: золото, внимание, контракты, чужие ожидания. В девяностые это выглядело как сказка, но сказки редко интересуются тем, что происходит после финальных титров. Когда она уже жила в Лос-Анджелесе, а суммы гонораров спокойно переваливали за десятки тысяч долларов, о её происхождении вспоминали всё реже. Простая девчонка из Днепропетровска исчезла из коллективной...

Нулевые не умели ждать. Они врывались — клипами, глянцем, хитами на повторе. В этом десятилетии артистку могли сделать звездой за одно лето, а через пару лет — оставить в прошлом, как старый номер журнала. Тогда казалось: этот блеск вечный. Сейчас — интереснее другое: кто выдержал дистанцию, а кто вышел из игры. Алсу в нулевых выглядела как идеальный проект: правильный голос, аккуратный образ, международные амбиции. Она не кричала — и этим выделялась. Сегодня в её жизни нет прежней демонстративной безупречности: развод, пересборка себя, возвращение к сцене без иллюзий...

Хрупкая фигура — почти невесомая. Узкие плечи, тонкие руки, лицо без возраста. Та самая внешность, на которую в девяностые смотрели с умилением и не ждали удара. А зря. История Оксаны Олешко — как раз из тех, где внешность работает прикрытием, а решающие ходы делаются холодно и без суеты. Перед нами человек времени: артистка, которая очень рано поняла простую вещь. В шоу-бизнесе выживают не самые талантливые и не самые добрые. Выживают те, кто умеет считать, ждать и вовремя менять маршрут. Олешко — из этой породы...

Привычка смотреть на знаменитостей как на витрину сыграла с ними злую шутку. Публика давно перестала различать, где заканчивается сцена и начинается кухня, где артист — это профессия, а где родитель — это человек со своими ошибками, слабостями и провалами. Детей в этом уравнении не жалеют особенно. Они вырастают — и становятся продолжением биографии, даже если сами к ней не стремились. Иногда — самым уязвимым и самым неудобным. Начать логично с фигуры, вокруг которой общественное напряжение всегда зашкаливало...

Женщина в чёрном закрытом платье, бокал игристого в руке — неуверенный жест, взгляд чуть в сторону. На этих фотографиях нет привычного глянца больших денег: ни демонстративных украшений, ни отработанной светской улыбки. И тем не менее перед камерой — долларовая миллиардерша. Людмила Браташ. Человек, который умел зарабатывать так, как в девяностые удавалось единицам, и при этом до конца жизни оставался будто бы чужим в мире, где деньги обычно становятся бронёй. В этой истории слишком легко скатиться в шаблон: богатство, одиночество, алкоголь...

Про двадцать лет брака принято говорить с придыханием. Как о чём-то железобетонном, заслуживающем ордена и памятной таблички. Два десятилетия вместе — значит, выстояли, выдержали, не сломались. На деле это скорее марафон без финишной ленточки. Можно бежать рядом долго, очень долго, и в какой-то момент обнаружить: вы всё ещё на одной трассе, но смотрите в разные стороны. Развод после двадцати и более лет — это не вспышка, не скандал, не истерика. Чаще всего это тишина. Именно она звучит громче любых признаний...

Брак в юности выглядит красиво только со стороны — как короткий ролик, где все смеются и у всех идеальные лица. В реальности там чаще слышно не музыку, а скрип дверей: одна захлопывается за спиной родителей, другая — за спиной собственных иллюзий. У знаменитостей эта дверь хлопает громче. На их «да» тут же навешивают смысл, знаки судьбы и вечную любовь, будто штамп в паспорте умеет держать удар вместо человека. Удивляет даже не то, что они женились рано. Удивляет скорость, с которой ранний брак превращается...

С этим человеком страна смеялась на автомате. Стоило ему выйти на сцену — и зал уже был готов: сейчас будет гримаса, перекошенный рот, глаза, живущие собственной жизнью, и та самая интонация, от которой зритель сдаётся без боя. Юрий Гальцев стал привычкой. Телевизионной, семейной, почти домашней. Его включали фоном, под него ели ужин, под него росли дети. Он не требовал внимания — он его получал. При этом Гальцев никогда не выглядел «звездой» в привычном смысле. Без глянцевого лоска, без холодной дистанции, без образа небожителя...