Оля сказала это бесцветным голосом во время ужина. Без всяких прелюдий. Сразу с места и в карьер. «Делить нам нечего. Вещи твои я уже собрала». Вадим Сергеевич в это время как раз подносил ложку ко рту, и ложка так и зависла в воздухе. Борщ капнул на скатерть. Красное на белом. Прямо как в дешевом детективе. Обратно в тарелку ложку он опустил аккуратно, будто это имело для него какое-то значение. «Оль, ты чего такое говоришь?» А она убрала свою тарелку в раковину и стояла, прислонившись к кухонному шкафчику, скрестив руки на груди...

Он сказал это между супом и чаем, будто просил передать соль. Нелли собрала сумку и ушла в ночь. И только у сестры вспомнила, чья подпись стоит в документах на эту квартиру. Капуста была нарублена наполовину, когда в замке провернулся ключ. Нелли не обернулась: по звуку шагов она всегда знала, какой у него был день, а сегодня шаги были лёгкие, почти пружинящие. Глеб прошёл на кухню в куртке. Это было странно. Семнадцать лет он разувался у порога, вешал куртку на второй крючок слева и только потом шёл мыть руки, ворча, что полотенце опять влажное...