Они уехали в апреле. Алексей, старший, сказал за всех. Он всегда говорил за всех — с тех пор как отец слёг с радикулитом и не мог толком работать. Лёшка стоял на пороге, высокий, широкоплечий, в старой отцовской фуфайке, и говорил матери: — Мам, ну ты не плачь...

В тот вечер бабка Прасковья не вышла на крыльцо. Это было странно, потому что вот уже сорок три года, как она жила одна в крайней избе на Заречной улице, каждое утро и каждый вечер неизменно появлялась на пороге — чтобы благословить наступающий день или проводить уходящий...