Первый шаг в Чернолесье она сделала с закрытыми глазами. Говорят, так делают самоубийцы, когда бросаются в прорубь, — чтобы не видеть, как лёд уходит из-под ног. Арина открыла их, только когда ветки сомкнулись у неё над головой, отсекая небо. Здесь не было привычного зимнего света — только синеватый сумрак, который сочился из-под корней, и снег. Странный снег, который не хрустел под ногами, а шептал. Она шла, сжимая в кулаке отцовский нож, и старалась не дышать слишком глубоко. Воздух здесь пах не смолой и не морозом, а старыми слезами...

Она шла долго. Сколько — она не знала. В Чернолесье не было ни дня, ни ночи, только этот вечный синеватый сумрак, который сочился из-под корней и стелился по земле туманом. Снег здесь не таял, но и не лежал сугробами — он висел в воздухе мелкой ледяной пылью, которая оседала на ресницах и превращалась в слёзы, стоило моргнуть. Арина потеряла счёт шагам. Она пыталась считать, но цифры путались, ускользали, превращались в белый шум. Четвёртый шаг, двенадцатый, тридцать третий… потом она забыла, что такое «тридцать» и зачем она вообще считает...