Ирина решила: если Катя скажет ещё раз «ты не понимаешь», она положит трубку и не перезвонит первой. Никогда. Двадцать четыре года дружбы, и вот до чего дошло — до счёта на пальцах, кто кому сколько раз не перезвонил. Она стояла у окна своей кухни, на восьмом, и смотрела вниз, во двор. Там, у второго подъезда, Катя катала коляску по кругу — от лавки к мусорке и обратно. В той же куртке, что и вчера. И позавчера. Ирина спустилась не за этим. Она спустилась сказать про кино. — Кать! Катя обернулась медленно, всем корпусом, как поворачиваются люди, которые боятся качнуть коляску...

Из шва торчало перо, и на нём сидела моль. Не порхала — сидела. Как хозяйка. — Держи, деточка. Две. Гусиные, натуральные. Тётя Рита сунула мне подушки прямо в руки, поверх Тимкиных носков. Тяжёлые, влажные какие-то. А на середине комнаты уже лежал тюк, перевязанный бельевой верёвкой, — серо-жёлтый, размером с небольшого телёнка. Нафталин и чужой шкаф. — Мам, — сказал Тимка из-за моей спины. — А это что? Мёртвый бегемот? — Это перина. Ба-бу-шки-на. Такое сейчас не купишь ни за какие деньги. — Тётя Рита, спасибо огромное, но у нас же ортопедические...