Письмо он написал ещё в госпитале. Левой рукой, потому, что, задетая пулей, правая дрожала так, что буквы расползались по бумаге, как муравьи по горячему камню. Написал коротко. Без подробностей. Без тех слов, которые она заслуживала. «Катя. Свадьбы не будет. Не жди. Устраивай жизнь. Степан.» Потом долго смотрел на эти слова. Потом сложил бумагу вчетверо, засунул в конверт и отдал санитарке Зое, которая ходила на почту по вторникам. Зоя взяла конверт, посмотрела на обратный адрес, потом на Степана, потом снова на конверт...

Бабушка Зина нашла фотографию в тот же день, когда мы вернулись с погоста. Дедушки больше не было с нами. Проститься с ним народу пришло немного — соседи, двое сослуживцев с завода, мы с мамой. Бабушка не плакала. Она вообще не плакала все эти дни, с того самого момента, как дедушка закрыл глаза в больничной палате. Мне тогда было семнадцать, и я не понимала — почему. Мне казалось, что она просто сильная. Что поколение такое. Что люди, пережившие войну, умеют держаться. Потом я поняла — она была в оцепенении...