— Вер, ну ты чего. Ну две недели. Он сказал это, стоя спиной к штабелю, — так ловко, что штабеля будто и не было. За его панамой, выгоревшей до цвета картона, поднимались одиннадцать поддонов кирпича, шифер, два рулона утеплителя в целлофане и накрытая плёнкой чугунная ванна. Всё это стояло на моей земле. Между моей теплицей и забором, там, где у матери двадцать лет росла малина. — Пал Палыч, — сказала я. — Вы это говорили двенадцатого мая двадцать третьего года. — Ну и? — Сегодня шестнадцатое мая двадцать шестого...

Записку он прижал солонкой. В закрытой квартире на шестом этаже, где ветра отродясь не было. Марина Сергеевна поставила пакеты на пол — картошка, курица, две минералки — и, не снимая куртки, наклонилась над столом. Почерк она знала наизусть. Восемь лет знала: крупный, с нелепыми петельками у «д», как будто человек всю жизнь заполнял накладные. «Марина. Нам надо серьёзно поговорить. Я посчитал. За восемь лет моё участие в этой квартире — миллион восемьсот. Скандала не хочу и в суд не хочу. Давай по-человечески...