– Задержитесь, пожалуйста. Поговорим о вашем мальчике. Голос Валентины Сергеевны догнал меня уже в дверях. Другие мамы потянулись к выходу, а я осталась стоять с курткой в руках – как будто не на собрание пришла, а на приём к врачу, и меня вызвали в кабинет. Она подождала, пока класс опустеет. Поправила очки на цепочке. Сложила руки на журнале. – Я давно хотела с вами побеседовать, Диана. По Глебу – ситуация непростая. Мне было тридцать четыре тогда. Официантка в кафе на Советской – утренняя смена с семи, вечерняя с четырёх...

Открытку Нина Сергеевна нашла утром, в ящике, между квитанцией за свет и рекламой пиццы. Глянцевая, с видом на какой-то южный мост. На обороте — четыре слова: «Я живой. Не ищи». И всё. Ни имени, ни обратного адреса, ни марки — кто-то опустил рукой. Она держала открытку у окна минут двадцать. Почерк был не Серёжин — Серёжа писал прямо, а тут буквы заваливались влево, как у него в тетрадках по русскому, когда он торопился. Или как у того, кто пишет не своей рукой. Пять лет назад сын ушёл из дома и не вернулся...