Кирилл спросил об этом за ужином, когда Валентина молча вытирала со стола пролитый чай. И она вдруг поняла: пятнадцать лет хранила правду не потому, что не могла сказать, а потому, что боялась услышать собственный голос. Геннадий в тот вечер сидел у окна и гремел ложкой по краю тарелки, будто в доме все были обязаны чувствовать его недовольство раньше, чем он откроет рот. Борщ давно остыл. Хлеб подсох на доске. Часы на стене отставали на полтора часа, но никто уже не помнил, когда это началось. — Соль где? Валентина молча подвинула солонку...