Подвенечное платье стояло в углу моей комнаты на деревянном болване, и я каждое утро просыпалась под его взглядом. Так мне казалось: что у болвана есть взгляд. Белый тюль, флёрдоранж на корсаже, длинный шлейф, который мать с портнихой подшивали две недели. Оставалось пришить кружево к рукавам. Кружево лежало на столике в папиросной бумаге — бабушкино, брюссельское, его надевали к венцу три поколения женщин в нашей семье. Записку принесли в среду, в девятом часу утра. Мальчишка-рассыльный из гостиницы, где жил Арсений, сунул её горничной и убежал, не дождавшись гривенника...

Похороны закончились в четверг. В пятницу утром я проснулась и впервые за сорок три года не услышала ни звука. Лежала под одеялом и слушала тишину. Раньше она была другой — плотной, натянутой, как струна, готовая лопнуть от любого неосторожного движения...