Когда я зашла в нашу спальню, Максим швырял вещи в потёртый чемодан. Не укладывал, не собирал – именно швырял. Никаких объяснений. Просто хватал рубашки из шкафа и запихивал их туда, будто за ним гналась налоговая, будто в этой комнате стоял угарный газ, и он торопился выйти на улицу. «Ты чего творишь?» – выдохнула я. Он даже головы не поднял. «То, что давно пора было сделать». Слова врезались в меня, как пощёчина. От их холодной, отточенной тяжести пошатнулось всё внутри. 22 года. Двадцать два года вместе, и вот так – сжато, грязно, в спешке – всё кончается...

Старые настенные часы, тяжёлые, дубовые, с потёртым циферблатом — те самые, что когда-то висели в материнской спальне и достались ей лишь после долгих, обидных разговоров с сестрой, — отбили один-единственный удар. Глухой, словно проглатываемый тишиной. Латунный маятник, который её мать по воскресеньям аккуратно подтягивала тонкими пальцами, замер, будто выдохся. И почти сразу, из зала, прорезал эту густую тишину настойчивый, пронзительный звонок стационарного телефона. Людмила вздрогнула, приподнялась на локтях на просевшей постели...