Фразу он репетировал всю дорогу, пятьдесят километров от Выселок до райцентра. Врач, высокая сухая женщина лет шестидесяти, в белом халате поверх вязаной кофты, даже не повернула головы. Она стояла у окна спиной к нему и мыла руки, не торопясь, с мылом, до самых локтей, как моют их хирурги и как мыла когда-то его бабка, придя с огорода. – Усыпите её. Она старая. Собаке уже 14 лет. Я не могу её держать. Андрей сказал это ровным голосом, глядя куда-то поверх докторского стола, на плакат с разрезом собачьего желудка...

Серую машину с московскими номерами я увидела ещё из автобуса, пока он разворачивался у магазина. Она стояла у калитки Захара Ильича задом к воротам, с поднятым багажником, и оттуда торчала пачка плоских сложенных коробок. Пустые коробки издалека везут для одного: чтобы обратно повезти полные. Я перешла дорогу и с минуту постояла у своей калитки. У него горел свет на кухне и в большой комнате, где он по вечерам свет не включал, берёг. Из трубы шёл дым, а было только начало седьмого. Захар Ильич топил к девяти, перед сном, чтобы держалось до утра...