На верхней полке кухонного шкафчика, за банками с гречкой и горохом, у меня до недавних пор стояла старая жестяная коробка из-под грузинского чая, с помятым боком. Выбросить ее не поднималась рука, а держать в ней было нечего. Помятым бок, кстати, стал после давней ссоры, когда эта жестянка полетела в стену. До того промозглого ноябрьского вторника я часто думала, что моя жизнь очень похожа на эту коробку. Снаружи целая, со стороны и не скажешь, что пустая. А заглянешь внутрь – хоть шаром покати...

Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...