– Бабы после. – Добрыня Евсеевич сказал это так, будто читал с амвона, и мужчины начали садиться. Заскрипели лавки, загремели стулья, которые с утра собирали по соседям. Три стола, сдвинутых в горнице буквой «П», заняли четырнадцать человек: сыновья, внуки, зятья и двое правнуков-подростков с мокрыми расчёсанными чубами. Пахло пирогом с капустой, укропом и одеколоном, которым в честь девяностолетия облился, кажется, весь мужской род. Я стояла на пороге с противнем. Он жёг ладони даже через полотенце, и я перехватила его поудобнее...