Дом пах пылью, старыми лекарствами и тем специфическим сортом одиночества, который вырабатывается годами в закрытых пространствах. Этот запах преследовал меня с того самого момента, как нотариус, сухонький мужчина с вечно мигающими, как у испуганной птицы, глазами, протянул мне через стол тяжелую латунную связку ключей. — Соболезную вашей утрате, Елизавета Андреевна, — сказал он, хотя я уверена, что мы с бабушкой Аглаей не виделись лет двадцать, и утрату я почувствовала только сейчас, глядя на гербовую бумагу...