Коробка стояла в кладовке с тех пор, как мы въехали. Я знала о ней — видела краем глаза каждый раз, когда доставала пылесос. Картонная, с пожелтевшими углами, перевязана шпагатом. Андрей говорил: старые документы, не трогай. Я не трогала. В субботу мне понадобилась удлинитель, и я полезла на верхнюю полку, и коробка поехала, и шпагат лопнул, и всё высыпалось на пол — квитанции, сложенные вчетверо письма, пара фотографий, скреплённых резинкой. И конверт. Обычный, белый, без подписи снаружи. Я не хотела смотреть...

Битва за жизнь бойца на операционном столе продолжалась почти три часа. И вот, когда военврачи извлекли все три пули, залатали повреждения и были готовы зашивать, внезапно парень дал остановку. Сердце не выдержало. Соболев стал делать непрямой массаж и назначать препараты для стимуляции активности главной мышцы, а Жигунов использовать дефибриллятор. Так прошло десять минут, пятнадцать, пока не стало понятно: пациент скончался, не приходя в сознание. Соболев объявил время смерти. Все отошли от тела, над которым столько старались, а получилось, что совершенно напрасно...