— Опять она гремит. Полшестого утра. Это сказала Кристина, за стенкой, вполголоса, думая, что я не слышу. А я слышала. К старости у меня слух только обострился. Будто природа так распорядилась: глаза пускай сдают, а уши лови всё, что про тебя говорят шёпотом. Я стояла на тёмной кухне и месила тесто. Свет не включала, чтобы не будить дом. За окном чернота, жёлтый фонарь во дворе, иней на капотах машин. Полшестого. Я в это время на ногах сорок лет, с тех пор как пошла в столовую при заводе. И тело само поднимает в пять...

Каждое воскресенье Рита вставала в шесть утра. Не потому, что хотела. Потому что курник должен подойти к половине одиннадцатого, когда Валентина Егоровна переступит порог их квартиры, снимет пальто, аккуратно повесит его на третий крючок слева и втянет носом воздух. Именно втянет. Медленно, с прищуром, будто пытаясь уловить фальшивую ноту в оркестре запахов. Рита знала этот ритуал наизусть. За шесть лет выучила. Тесто она замешивала руками, хотя миксер стоял на полке в полуметре. Валентина Егоровна однажды сказала, что миксер портит структуру, и с тех пор Рита месила сама...