Представьте: война закончилась. Эрмитаж стоит с пустыми рамами, Павловский дворец — выжженная оболочка без потолков, росписи Мариинки — в копоти и трещинах. И вот один человек снимает шинель старшего лейтенанта, берёт кисть и начинает заново рисовать небо там, где его сожгли. Не один раз. Не в одном дворце. В тридцати залах Павловска — двадцать лет подряд. Анатолий Трескин. Имя, которое почти никто не знает. А вот залы, которые он написал заново, — знают все, кто хоть раз приходил в Павловск, Эрмитаж или Мариинку...