Если бы мама увидела меня сейчас в дешевом цыганском прикиде, с приклеенными ресницами и павлиньим пером в волосах, ее хватил бы удар. Особенно если бы она услышала, как я торжественно объявляю в микрофон: — Вижу дальнюю дорогу… Казенный дом… И очень, очень большие неприятности с бухгалтерией. В банкетном зале становится тише. Из колонок, конечно, продолжает надрываться что-то про шальную императрицу, официант за моей спиной роняет вилку, а возле сцены кто-то сдавленно икает. Но сотрудники компании дружно перестают жевать, смеяться и выяснять, кто кому должен налить...

Скамейка у калитки накренилась после зимы. Правая ножка подгнила, доска подо мной уходила вниз, и всякий раз, когда я садилась, приходилось придерживаться рукой за столб. Со стороны могло показаться, будто я всё ещё привстаю кому-то навстречу. Но встречать было некого. Григорий умер в январе, ночью, пока за окном мело. Я проснулась от необычной тишины. Его дыхание, тяжёлое последние месяцы, вдруг исчезло. За стеной шуршал снег, в печи осыпались угли, а рядом лежал человек, с которым мы прожили тридцать один год...