Галина Петровна двадцать три года копила на квартиру для дочери. Откладывала с каждой зарплаты, сначала по тысяче, потом по три, потом по пять. Отказывала себе в отпуске, в новом пальто, в зубном протезе, который давно пора было поставить. Потому что Настенька вырастет, и у Настеньки будет всё. Настенька выросла. Ей исполнилось двадцать пять. И Настенька сказала, что квартира ей не нужна. Что она уезжает в Калининград, работать в маленькой керамической мастерской. За двадцать восемь тысяч в месяц...

Нина ставила чугунную сковороду на огонь по воскресеньям, даже когда печь оладьи было уже не для кого. Газ занимался с тихим хлопком, синий венчик расходился по конфорке, и она держала над ним раскрытую ладонь, проверяя жар не по часам, а по коже, как приучила себя за сорок с лишним лет у этой плиты. Тесто на простокваше стояло с утра у окна, подошло, дышало редкими пузырями. Нина зачерпывала его столовой ложкой и роняла на горячее масло, и первая оладья всегда выходила пробной, с рваным краем, и всегда доставалась ей самой, стоя, с угла стола...