Говор выдаёт человека быстрее биографии. Не акцент, не оканье, а одно-единственное бытовое слово, которое у него дома называют так, а за триста километров совсем иначе. Причём обе стороны обычно уверены, что их вариант общерусский, а чужой — какая-то местная выдумка. Собрала девять. Мочалка, которой моются. Слово уральское и сибирское, восточнее Волги его знает каждый, а в Москве переспрашивают. Родня у него прозрачная: «ветошь», то есть старая тряпка. Вехоткой изначально и был кусок мочала или тряпья, которым мылись и мыли...

– Фабрика стоит, я за копейки не нанимался. Или ты едешь за товаром и кормишь семью, или я ухожу, – сказал Николай и поставил перед ней чужую клетчатую сумку. Сумка была Венерина, из-за стенки. Рената узнала её по зелёной изоленте на ручке. Теперь сумка лежала на кухонном столе между хлебницей и детскими варежками, пустая, сложенная вдвое, и пахла чужим подвалом. Шёл февраль девяносто восьмого года. Ткацкая фабрика, вокруг которой жил весь посёлок, пятый месяц не платила, а в январе цеха остановили совсем...