Говор выдаёт человека быстрее биографии. Не акцент, не оканье, а одно-единственное бытовое слово, которое у него дома называют так, а за триста километров совсем иначе. Причём обе стороны обычно уверены, что их вариант общерусский, а чужой — какая-то местная выдумка. Собрала девять. Мочалка, которой моются. Слово уральское и сибирское, восточнее Волги его знает каждый, а в Москве переспрашивают. Родня у него прозрачная: «ветошь», то есть старая тряпка. Вехоткой изначально и был кусок мочала или тряпья, которым мылись и мыли...

«Это мой внук!» Я сказала это за столом. У Эдуарда в квартире, на дне рождения Инги. Ей тридцать один стукнул, стол скромный, но я принесла свой пирог с капустой. Мирон сидел рядом, тянулся за куском. Инга положила вилку. Резко, так, что тарелка звякнула о стол. – Фаина Григорьевна. Он не ваш. Я не поняла. – Как это не мой? Я бабушка. – Бабушка – не значит «собственность». Он мой сын. Мой и Эдуарда. А вы – приходящий родственник. Эдуард уткнулся в тарелку. Я посмотрела на него. Он молчал. – Инга, ну что ты как… – Как? – Она встала...