Вода на плотине падала ровно, без устали, день и ночь одна и та же — Ромка мог слушать её сколько угодно и не заскучать. Под мостками она сшибалась с колесом, ахала белой пеной и уходила дальше по речке уже спокойная, отработавшая своё. А колесо всё ворочалось, тёмные лопасти черпали воду, роняли, и внутри мельницы от этого гудело и постукивало, как гудит сытый зверь во сне. — Деда, а она никогда не станет? Дед Савелий поглядел на него из-под белых бровей. Весь он был в мучной пыли — и брови, и борода, и рубаха, только глаза оставались тёмные, живые, вымытые из белизны...