Мороз в январе сорок четвёртого ударил крепкий, кубанский, с ветром. Такого не помнили давно. Кубань у берегов затянуло льдом. Акация под окном стояла белая от инея, каждая веточка будто в сахаре. В хате пахло печным теплом, овчиной и стружкой. Стружкой пахло уже вторую неделю, с тех пор как Николай начал строгать. Строгал он себе ногу. Дед Охрим привёз ему чурбак из старой груши. Сухой, звонкий, без единого сучка. Сказал: груша не треснет, на ней сто лет ходить можно. Николай сидел в сенях с утра до вечера, обтёсывал, вымерял, примерял к культе, снова обтёсывал...

— Что вы сделали? — повторила Вера, опускаясь на корточки перед дочерью. Настя сидела на банкетке в прихожей, не сняв кроссовки. Куртку она тоже не сняла, только расстегнула молнию. Волосы, которые ещё утром лежали тяжёлой русой косой ниже лопаток, теперь заканчивались ровной линией на уровне подбородка. Каре. Аккуратное, профессиональное, ровное. Тридцать лет стажа, и рука не дрогнула. — Мам, она сказала, только кончики, — Настя всхлипнула и вытерла нос рукавом. — Я села, она начала расчёсывать, потом щёлк, щёлк, и я смотрю в зеркало, а там уже… Она не договорила...