В приёмной комиссии пахло пылью и старым деревом. Девочка с тонкими запястьями читала монолог из Островского, и голос её летел к потолку, как голос существа, которому этот потолок мал. Когда она закончила, за длинным столом несколько секунд молчали. Потом один из экзаменаторов снял очки, протёр их медленно и произнёс то, что Инна Чурикова запомнила на всю жизнь. Лицо не для кино. Не тот типаж. Она вышла на улицу, где московское лето плавило асфальт, и долго стояла у входа, сжимая в руке листок с программой...