Холод 1931 года въелся в стены не просто сыростью — он въелся предательством. Екатерина, прижимая к себе спящих дочек, слышала за тонкой перегородкой не храп свекрови, а сухой стук крышки по глиняному горшку. И шёпот, которого не слышала сто лет: «Вот, родная, припасик для тебя, для моей кровиночки...» В ту же ночь, взяв краюху хлеба, спрятанную для другой «кровиночки», она повела детей на станцию. И совершила ошибку, которая разорвёт её жизнь надвое: на минуту отвернулась. Когда она обернулась, на скамейке сидела только Машенька...