Людмила протиснулась мимо Нины в прихожую, не снимая сапог, и бросила через плечо: — Ну и где твои разносолы? Мы с дороги, голодные как собаки. Давай, накрывай на стол, мать, некогда рассусоливать. Нина стояла в дверях, ещё в рабочей куртке, и молчала. Куртка пахла машинным маслом и древесной пылью, той самой, что въедается в кожу за годы и уже не отмывается никаким мылом. Руки висели вдоль тела тяжёлые, чужие, будто не свои, а взятые напрокат у кого-то более выносливого. Шея не поворачивалась, застыла ещё в цеху, и от этого голова сидела на плечах как-то криво, набок...

– Комнату Лизину освобождайте. Я на кухне спать не буду, у меня спина. Свекровь стояла в моей прихожей в расстёгнутом пальто, между двумя клетчатыми сумками, и говорила это не мне, а поверх моего плеча, сыну. Я пришла со смены в четвёртом часу, руки ещё пахли гипсом и спиртом. В коридоре пахло вокзалом. – Здравствуйте, Нина Тимофеевна, – сказала я. – Давайте сначала. Вы к нам на сколько? Артём выглянул из кухни с чайником в руке. – Мам, ты присядь пока. Марин, ну что ты прямо с порога. – Я спрашиваю нормально...