Я в ту ночь не легла. Сидела на кухне до серого света, а перед глазами стояло одно: ровное чужое «П». Без петли. Без хвоста. Как в прописи у первоклашки. Тридцать лет я эту руку из тысячи узнавала, и вот теперь мне в лицо совали бумагу с чужой подписью и говорили: это Паша. Последнее его слово. А я знала, что нет. Знала, а доказать не могла. И под утро, когда за окном троллейбусы загремели, меня отпустило. То есть не отпустило, а наоборот, стянуло в одну точку. Он же сказал. Восемь лет назад, у окна, спиной: «Я всё оформил у нотариуса»...

— Всё у нас будет хорошо, Людочка. Долго, спокойно, до самой старости. Я хочу, чтобы в нашем доме детские голоса не замолкали, чтобы шум, гам, игрушки по всему коридору, — Юрий говорила это, наклонившись к самому её уху. Голос у него был густой, уверенный, как паркетная доска хорошей просушки. В маленькой комнатке с окнами на трамвайный парк от этого голоса будто становилось теплее. Люда смотрела на его широкие плечи, на аккуратно подстриженный темный затылок и заставляла себя верить. Ей тогда казалось, что брюнет с такими цепкими, сильными пальцами — это настоящая каменная стена...