Алексей Воронов принял это решение в сорок два года. Не по пьяни, не от безысходности. Просто однажды утром сказал жене: – Ир, я еду. Ирина сначала не поняла. Потом поняла и заплакала. Потом кричала, била кулаками по его груди, повторяя одно и то же: «Ты меня бросаешь, бросаешь, бросаешь!» Он не бросал. Он считал, что так надо. Объяснить это словами не получалось, потому что слова тут были бесполезны. Есть вещи, которые мужчина чувствует где-то в районе солнечного сплетения, и никакие аргументы жены, никакие слёзы не могут перевесить это тяжёлое, тупое ощущение долга...

Я аккуратно перебирала крошечные, похожие на спелые ягоды пальчики спящего Дениски и никак не могла заставить себя отпустить его ручку. Казалось, если я разомкну ладонь, эта звенящая тишина роддомовской палаты лопнет, и я снова окажусь в круговороте процедур, капельниц и тревожных акушерских криков...