Зина подкараулила Петра у конюшни, когда он выводил Рыжку на водопой. Вышла из-за угла будто случайно, но всё в ней было неестественно и нарочито: слишком яркий платок, слишком вызывающая улыбка. — Петруша, а я уж думала, ты совсем к своей немурыке приклеился, – начала она томно, закуривая, и дым струйкой пошел ему в лицо. – А ты по мне скучаешь. Он молча отворил калитку, пропуская коня. — Ну что ты такой кислый? – не унималась Зина, делая шаг ближе. От нее пахло дешевыми приторными духами и перегаром с утра...

Звон серебряной ложечки о фарфоровое блюдце в утренней тишине звучал как набат. Этот звук, монотонный и требовательный, уже пять лет служил для Веры сигналом к началу ежедневного марафона. Она замерла в коридоре, сжимая в руках тяжелый поднос, и на секунду прижалась лбом к прохладным обоям, пытаясь унять дрожь в руках. — Верочка! — голос из спальни доносился слабый, дребезжащий, специально истонченный до жалобного скрипа. — Каша остывает. Ты же знаешь, мой желудок не принимает холодную пищу. Это для меня равносильно яду...