— Кучум, ну что ты, что ты, родимый? Чего тебе неймётся? Пелагея Фёдоровна стояла на крыльце в накинутом на плечи тулупе и смотрела на пса. Кучум рвался с цепи. Вставал на задние лапы, хрипел, натягивал цепь так, что скрипел столб у будки. Морду он тянул к лесу. Туда, где за огородами, за заснеженным полем, темнела тайга. А из тайги выли волки. Пелагея слышала их уже третью ночь. Вой начинался после полуночи, далеко, у Медвежьего лога. Потом приближался. Потом затихал под самой деревней, у старой мельницы...

— Белянка, ты не бойся. Это ж метель. Она к утру кончится. Я тут, я с тобой. Санька шептал это корове на ухо, прижавшись к её тёплому боку. В хлеву было темно, пахло сеном, навозом и парным молоком. За стеной выл ветер. Старая корова жевала жвачку и вздыхала. Тяжело, по-человечески. Саньке было десять лет. Третью зиму он спал здесь, в хлеву. На охапке сена, рядом с Белянкой. Под старым маминым пальто вместо одеяла. В доме ему места не было. Мама умерла два года назад. Заболела осенью и сгорела за месяц...