Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

Нина Павловна Ряхина слыла в Заречье женщиной, с которой лучше не связываться, и лучше всех это знали те, кто связывался. Был в селе такой Колька Бугров, пьяница и балагур, который однажды при всём магазине назвал её «железной Ниной». Нина, не отрываясь от весов, ответила: «Железная, Коля, это когда не гнётся. А я гнусь, только не в твою сторону». Магазин хохотал до вечера, а Колька с тех пор брал водку у Клавки в соседнем ларьке. В сельмаге «Берёзка» она стояла за прилавком тридцать лет: крепкая, румяная, грудь вперёд, руки в боки, голос такой, что с крыльца было слышно у колодца...