Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

Тайка пряталась под столом. А она всегда так делает, сколько себя помнит, мать с отцом пьют доказывают что-то друг другу, соглашаются или нет, потом дерутся, звонко, с подмываниями, с тумаками. Потом идут в кровать. Самое лучшее, это когда они идут в кровать, хихикают, чмокают друг друга, обнимаются и начинают храпеть. Хуже, когда кто-то из них берётся за нож, это страшно. Тогда Тайка бежит и орёт, кричит короткими всхлипывающими звуками. Пока кто-то из соседей, таких же пьяных как мать с отцом, не выйдет и не отберёт у них нож...