— И это ты называешь чистотой? Я палец могу на этой полке оставить, и он там отпечатается. На память. Голос Людмилы Борисовны, резкий и лишённый всякой теплоты, ударил Оксану по ушам, пока она вытирала совершенно сухие тарелки на кухне. Она не обернулась. Она знала эту интонацию, этот зачин, который не предвещал ничего, кроме очередного потока яда, завёрнутого в маску «жизненного опыта». Свекровь, не разуваясь, прошла в гостиную, её шаги были тяжёлыми, хозяйскими, словно она была не в гостях, а инспектировала казарму новобранцев...