Шторы я шила деду к восьмидесятилетию, а повесить собралась только через две недели после праздника. Октябрь у меня всегда горит: все разом вспоминают, что зимой из окон тянет, и звонят с одной и той же фразой: «Нам бы до холодов». Деду я взяла плотный лён цвета топлёного молока. Такие висели у бабушки Веры, пока не выгорели до марли. После её смерти дед их так и не снял, только щурился по утрам на солнце, когда сидел в большой комнате с газетой. В субботу к полудню я стояла на стремянке с булавками в зубах и цепляла крючки на карниз...

— Лена, я тебе по-хорошему говорю: забирай вещи и уходи. Зинаида Павловна стояла в дверях и загораживала проём широкой спиной. За её плечом виднелась кухня. На плите ещё стояла кастрюля с гречкой, которую Лена сварила утром. — Зинаида Павловна, я же за ноябрь заплатила. Вы сами деньги брали. — Деньги я вернула. В боковом кармане лежат, пересчитай. Две клетчатые сумки стояли на крыльце. Из одной торчал рукав Андреевой рабочей куртки. Лена берегла её, спала, укрывшись ею поверх одеяла. Снег уже припорошил молнию...