Степан Аверьянович не любил детей. По крайней мере, так считало всё село. Дети тоже были в этом уверены. Когда почтальон появлялся на улице со своей потёртой брезентовой сумкой, мальчишки переставали гонять деревянный обруч, девочки прятали за спины недоеденные лепёшки, а самые маленькие прижимались к заборам. Степан Аверьянович никого не бил. Даже голоса почти никогда не повышал. Он просто умел так посмотреть, что человек сразу вспоминал всё плохое, совершённое им за последнюю неделю. Высокий, костлявый, с длинным лицом и седеющими усами, он ходил по селу в старой железнодорожной шинели...

Письма пахли по-разному. От тех, что шли из города, тянуло бензином, сырым подъездом и дешёвым табаком. От открыток к праздникам — типографской краской и чужими пальцами. А вот старые треугольники, которые Никодим до сих пор иногда доставал из глубины сумки, пахли землёй, порохом и горькой полынью. Хотя война кончилась двадцать лет назад, эти запахи не выветривались. Они въелись в бумагу, как и в самого почтальона. Никодим шёл по Погореловке медленно, припадая на правую ногу. Деревяшка глухо стучала по утоптанной тропинке, и этот стук был слышен за три двора...