В гостиной загородного дома пахло дорогой хвоей и предвкушением праздника. На камине мерцали гирлянды, отражаясь в панорамных окнах, за которыми бушевала январская метель. Но внутри дома было холодно не от погоды. Марк стоял у массивного дубового стола, придерживая рукой коробку, обернутую в строгую серебристую бумагу. Его пальцы едва заметно дрожали, когда он пытался спрятать её в ящик секретера. — То есть, своему сыну ты даришь подарки, а наша дочь обойдется? — Голос Елены разрезал тишину, как скальпель...

Я всегда думал, что знаю, как пахнет предательство. На той проклятой афганской вой не в каменных мешках Паншера оно пахло дешевым табаком герцоговина флор и липким страхом. Там тыловые крысы продавали солярку душманам, пока мы, пацаны-срочники, замерзали на высокогорных блокпостах. Потом, в лихие девяностые, предательство пахло жженым порохом и сладковатым, тошнотворным ароматом гниющих на пустырях шестисотых мерседесов. В большом бизнесе, где я провел последние 20 лет, оно обычно пахло дорогим французским коньяком и свежей типографской краской на липовых договорах...